Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

отчётливая, выверенная, как у человека, привыкшего выносить деловые приговоры. — И тебе не удастся в этот раз выкрутиться, если ты попытаешься помешать мне снова. Я засажу тебя в тюрьму, Доусон, и позабочусь, чтобы ты оттуда не вернулся. Джек не отступил ни на шаг. Он смотрел на Кэла прямо, без той робости, которая была у него три года назад. Но он промолчал — не из трусости, а потому что понимал: любое слово сейчас только обострит ситуацию, а ему важнее было не вступать в схватку, а понять, что происходит с Розой. Кэл, не получив ответа, который мог бы дать ему повод для дальнейшей вспышки, отвернулся от Джека с видом человека, для которого этот разговор уже закончен, и обратился к Розе — голос его мгновенно смягчился, приобретя ту искусственную, тщательно отрепетированную теплоту, которую он умел включать с такой же легкостью, с какой выключал её секунду назад.

— Роза, — сказал он, подставляя ей руку с лёгким, изящным поклоном, — поедем со мной и твоей матерью. Домой, в наш особняк( он выделил слово “наш"). Тебе нужно привести себя в порядок, отдохнуть по-настоящему, после всего, через что ты прошла в этих… — он чуть приметно скривил губы, оглядывая её скромное пальто, — условиях. Ты получишь обратно всё то, чего сама себя лишила, когда решила связаться с этим оборванцем.

Площадь вокруг них продолжала жить своей обычной воскресной жизнью — голуби клевали хлебные крошки, дети смеялись где-то у фонтана, студенты спорили о чём-то на дальней скамейке, — но для четверых людей, стоявших у подножия арки, весь остальной мир в эту минуту перестал существовать так же полно, как он перестал существовать для Розы и Джека месяц назад в маленькой кофейне на Кристофер-стрит. Только на этот раз тишина внутри этого кокона была не тишиной чуда, а тишиной перед бурей.

Глава 21. Сутки

Роза смотрела на протянутую руку — в тёмно-коричневой кожаной перчатке, на серебряный набалдашник трости, поблёскивавший в холодном февральском солнце, — и чувствовала, как всё внутри неё собирается в точку, твёрдую и холодную, как галька на морском дне. Она была готова к этому самому моменту.

Слегка качнула головой в сторону.

— Нет, — сказала Роза. — Моё место здесь.

Голос прозвучал ровно. Без дрожи, без извинений — так, как говорят люди, которые приняли решение задолго до того, как пришлось произнести его вслух. Кэл остался стоять с протянутой рукой ещё секунду — ровно столько, сколько понадобилось ему, чтобы понять, что она не переменит своего намерения, и убрать руку с тем небрежным, почти скучающим движением, каким убирают вещь, оказавшуюся ненужной. На лице его произошла перемена — почти незаметная, почти не читаемая для случайного наблюдателя. Уголки его рта чуть опустились. Взгляд сделался острее. Руфь стояла, прижав ладонь в тёмно-синей перчатке ко рту, и смотрела на дочь с выражением, в котором мешались ужас, растерянность и что-то похожее на отчаяние — то особое материнское отчаяние, которое испытывает женщина, когда видит, что её ребёнок делает выбор, который кажется ей катастрофой, и не может ни объяснить, ни остановить. Она думала о доме на Пятьдесят восьмой улице. О кредиторах, которые уже несколько месяцев исчезли с горизонта только потому, что Кэл всё ещё был готов поддерживать видимость её достоинства. О том, что значит быть пожилой вдовой без средств, без опоры, без дочери — в городе, который не прощает бедности.

— Роза, — сказала она тихо, едва слышно, почти просящим голосом, — подумай…

Роза не ответила матери. Она смотрела на Кэла. А тот в свою очередь, сделал то, чего она не ожидала — вздохнул почти с облегчением, как будто снял с плеч тяжёлый груз. Не спеша снял перчатку с правой руки, убрал её в карман пальто, достал из внутреннего кармана плоский серебряный портсигар, неторопливо открыл его, вытащил папиросу и постучал ею о крышку — прежде чем произнести то, что произнёс.

— В принципе, — сказал он, — мне безразлично, Роза твоё присутствие или отсутствие рядом со мной — этот вопрос, признаться, потерял для меня остроту. — Он поднёс папиросу к губам, не закурив её, просто держа. — Но есть вещь, которая меня интересует значительно больше, чем твоя персона. Та вещь, которую я положил в карман пальто, что набросил тебе на плечи, когда ты садилась в шлюпку. Помнишь? Уверен ты очень скоро обнаружила в кармане то, что должно было стать символом нашего с тобой союза, если б…если б ты выполнила свою часть данного мне обещания на нашей помолвке. Но ввиду того, что всё теперь уже иначе, я хочу чтобы содержимое кармана пальто вернулось ко мне после твоего чудесного спасения.

Повисла пауза. Голуби продолжали клевать что-то у соседней скамейки. Где-то справа смеялся ребёнок.

— Ожерелье, Роза. Где оно?— Кэл произнёс это всё тем же скучающим голосом, словно говорил о погоде.

Вот оно. Вот оно настоящее, то, зачем он пришёл. Она почти ждала этого — почти, потому что одно дело знать умом, и совсем другое — услышать вслух, так спокойно, так деловито, с папиросой в руке и видом человека, обсуждающего биржевую котировку. Роза несколько секунд смотрела на него молча, и в эти несколько секунд внутри неё что-то необратимо укладывалось на место — как укладывается последний камень в стену, которую строишь долго и трудно и которая с этим последним камнем наконец становится стеной. Она подошла к нему ближе. На шаг, не больше — так, чтобы смотреть ему в лицо, не задирая голову, и чтобы то, что она скажет, можно было сказать тихо, чтобы не услышали люди гуляющие рядом.

— Я думала, — произнесла она, — что ты обо мне вспоминал хотя бы из жалости…Что я действительно нужна была тебе и ты хоть немного любишь меня…— Но нет, — продолжила она. — Тебе нужно в первую очередь твоё ожерелье, а я по всей видимости, стояла на втором месте. Или даже на третьем.

— Роза, — сказал он с лёгкой усмешкой, не снизошедшей, однако, до полной улыбки, — не надо делать из этого трагедию. Дела в бизнесе, откровенно говоря, идут из рук вон плохо. — Он наконец закурил папиросу, выдохнул дым в сторону, подальше от неё — этот жест вежливости был в нём автоматическим, въевшимся в привычку за годы светских обедов. — Мне