Время наступать - Петр Алмазный
Он не договорил, вскочил, заметался по кабинету. Упомянутые рейхсканцлером фельдмаршалы, а именно Кейтель и Йодль, вызванные немедленно, застали фюрера в состоянии, близком к исступлению.
— Где Гот⁈ — заорал он, увидев вошедших. — Где Гёпнер⁈ Где Клейст⁈ Я приказал держать Минск! Держать любой ценой!
— Мой фюрер, — осторожно начал Кейтель, — 3-я танковая группа Гота понесла тяжелые потери. Генерал-полковник Гот… пропал без вести. Связь с ним потеряна.
— Пропал без вести? — Гитлер остановился, наливаясь яростью. — Генерал-полковник германской армии не может пропасть без вести! Он либо дерется, либо… — фюрер запнулся.
— Либо взят в плен, — закончил Йодль. — По данным разведки, русские сообщили о пленении командующего 3-й танковой группой, но возможно, что это дезинформация.
Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом и то не слишком. Гитлер в изнеможении рухнул в кресло. Несколько минут он молчал и эти минуты стоили его фельмаршалам несколько лишних седых волос.
— Гот в плену, — повторил он. — Гудериан разбит. Гёпнер отступает. Клейст отходит. Минск — наш Минск — снова русский. Что дальше? Что они будут делать дальше?
— Мой фюрер, — всколыхнулся Йодль и подошел к карте, — русские, вероятно, попытаются развить успех. Их передовые части уже вышли к западным окраинам Минска. Есть мнение, что Жуков планирует наступление на Барановичи и Брест.
— Жуков! — Гитлер вскочил, снова заметался. — Всегда Жуков! Этот человек… этот мерзавец делает с моей армией то, что ему заблагорассудится! А мои генералы? Мои прославленные генералы? Гудериан, Гот, Гёпнер — все они оказались беспомощны перед одним русским!
— Мой фюрер, — Кейтель попытался возразить, — Жуков использовал значительные резервы. Сибирские дивизии, дальневосточные части. Он перебросил их, когда Япония…
— Япония! — заорал Гитлер, перебивая. — Эти предатели! Эти желтые обезьяны! Если бы они ударили, как обещали, никакой Жуков не смог бы… — он не договорил, схватился за голову.
В кабинете снова повисла тишина. Кейтель и Йодль переглянулись. Никто не решался нарушить молчание. Оба понимали, что фюрер может в любой момент смахнуть их, как хлебные крошки со стола.
— Что теперь? — спросил Гитлер, не поднимая головы. — Что они будут делать теперь?
— Мой фюрер, — снова заговорил Йодль, — русские, вероятно, продолжат наступление на запад. Их цель — выйти к государственной границе, но у нас есть возможность перехватить инициативу на других направлениях. Петербург, Киев, Донбасс, Одесса — там мы еще можем…
— Петербург? — переспросил фюрер, поднимая голову. — Киев? — Он встал, подошел к карте, вглядываясь в синие стрелы, которые еще оставались на севере и юге. — Да. Петербург. Колыбель большевизма. Если мы возьмем этот город, если сотрем его с лица земли… это будет удар, от которого они не оправятся.
— А Киев? — спросил Кейтель. — Киев — ключ к Украине, к Донбассу. А Одесса и Крым? А Кавказ? Ведь это путь к бакинским нефтепромыслам…
— Киев — потом, — отрезал Гитлер. — Сначала Петербург. Мы должны взять старую имперскую столицу русских любой ценой. Бросить туда все резервы. Все, что у нас есть. Пока Жуков занят на западе, мы ударим на севере. И когда русские побегут к Петербургу, мы ударим на юге. Они не смогут везде успевать. Даже Жуков не сможет.
Он повернулся к Кейтелю:
— Готовьте приказ. Решающее наступление на Петербург следует начать в кратчайшие сроки. Бросить туда лучшие сухопутные дивизии. Лучшие воздушные армии. Лучшие корабли кригсмарине. И пусть фельдмаршал Лееб знает, что если он провалится, как Рундштедт и фон Бок, если его генералы побегут, как Гудериан и Гот, он ответит мне головой.
— Слушаюсь, мой фюрер.
Кейтель вышел. Гитлер остался у карты, глядя на красные стрелы, которые вонзались в его оборону под Минском. Он еще не знал, что никакой немецкой обороны под Минском больше не существует.
Минск, Дом правительства. 15 августа 1941 года.
Машина остановилась у подъезда здания, где еще виднелись следы недавних боев — выщербленные пулями ступени, мешки с песком у дверей, зенитная установка на крыше. Я вышел, огляделся.
Город дымился от непотушенных пожаров, но жил. Люди выходили из подвалов, разбирали завалы, расчищали улицы, освобождая их для прохода наших войск, которые шли на запад для того, чтобы продолжить освобождение советской земли.
Миронов встретил меня у входа. Полковник выглядел старше своих лет. Он был совершенно седой, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице. Вот только глаза казались совсем молодыми.
— Товарищ командующий Западным фронтом, — начал он, взяв под козырек своей потрепанной фуражки. — Гарнизон города Минска, вместе с подпольщиками поставленную задачу выполнил. Город был удержан до подхода основных сил.
— Спасибо, товарищ полковник, — ответил я, пожимая ему руку. — Спасибо всем. Людям вашим спасибо. Они сделали невозможное.
— Служим Советскому Союзу, — откликнулся Миронов.
— Вот за эту службу и благодарю, — кивнул я. — Покажите Иван Владимирович, где нам штаб разместить.
— Вот сюда, пожалуйста!
Мы поднялись на второй этаж, в бывший кабинет первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии. Стены были в пробоинах, окна зашиты фанерой, на полу — осколки, но мебель уцелела, разве что стекла в шкафах вылетели.
— Здесь работал товарищ Пономаренко, — сказал Миронов. — До войны. Потом немцы здесь штаб держали, но недолго. Теперь в вашем распоряжении.
— Кстати, где первый секретарь?
— Пантелеймон Кондратьевич в Москве, на лечении. Ранили еще при первой попытке захватить белорусскую столицу.
Я кивнул и подошел к окну. С площади убирали разбитые немецкие машины, красноармейцы тащили ящики со снарядами, видимо, для зенитки на крыше. Правильно, немецкие авианалеты пока возможны.
— Сироткин, — позвал я. — Давай сюда весь штаб, будем обустраиваться.
— Есть.
Адъютант выскочил. Я снова повернулся к Миронову:
— Потери большие, Иван Владимирович?
— Три тысячи убитыми, — ответил он. — Более четырех тысяч ранеными.
Я кивнул. Три тысячи не много по меркам этой войны, но и не мало для гарнизона и боевых групп подполья. Хорошо хоть гражданское население в основном эвакуировали, вместе с большинством предприятий.
— Погибших похороним с воинскими почестями, — сказал я. — И никого не забудем.
— Да, поставим памятник и золотом каждое имя.
Мы помолчали в память о погибших, потом я сказал:
— А пока продолжаем. Город нужно очистить от мин, наладить связь, восстановить порядок. И готовиться к дальнейшему наступлению. Немцы отходят, но пока не драпают. Остановятся — придется выбивать снова.
— Есть, товарищ командующий.
Миронов вышел. Я остался у окна, глядя на город, который мы отбили. Война еще не кончилась. Гитлер сейчас, наверняка, принимает решение о том, как ему ее продолжать. Через час подъехал Маландин. Начштаба осмотрел разгромленный кабинет, одобрительно хмыкнул:
— Лучше, чем в палатке в лесу.
