Добрым словом и кулаками - Николай Петрович Марчук
— Странно, а почему же тебя милиция хочет торжественно наградить почетной грамотой за помощь им? В чем была твоя помощь? Отвечай! — строго глядя на меня с нотками металла в голосе произнесла Волчица.
— Пацаны что избили меня решили, что проломили мне голову, ну и побежали наперегонки сдаваться в милицию, — нехотя ответил я, — в этом и есть суть помощи милиции.
— Поляков, ну что ты несешь, — презрительно скривилась директор школы, — за то, что тебе по голове дали палкой, никто почетной грамотой не награждает. Рассказывай все как есть!
— Я все рассказал, как было, — попробовал упорствовать я, — не верите, сами спросите у участкового Жарова.
— Вова, — голос директорши немного смягчился, — мне очень не хочется выгонять тебя из школы. В прошлом году ты не вылетел за свои проделки только потому, что за тебя пришел просить твой дед-фронтовик, которому было стыдно перед боевыми товарищами, которые должны были приехать к нему в гости на день Победы. Я тогда тебя пожалела, сейчас жалеть не буду.
О, как? Вот почему меня в прошлом году из школы не выперли! Оказывается, за меня дед просил. А я и не знал об этом. Надо будет деду купить чего-нибудь армянского с тремя звездами в знак благодарности.
— Антонина Сергеевна, за что меня из школы выгонять⁈ — удивленно пискнул я. — Я ж ничего не сделал, наоборот я — жертва преступления!
— Поляков я могу тебя отчислить из школы за прошлые художества, на тебе столько всего висит, что мама не горюй. Ты пойми, что мне как директору школы, который отвечает за жизни и здоровья учеников надо четко понимать, можешь ли ты своим присутствием в школе навредить остальным учащимся или нет. Я не о себе пекусь и не о тебе, а о всех учениках в моей школе.
— А я что не школьник? — вяло поинтересовался я.
— Школьник, Вова, школьник, — смягчилась директорша, — расскажи все как есть, и я тебе помогу, чем смогу.
Вот так вот всегда в жизни — у каждого своя правда! Жарову надо одно от меня, Волчице — другое. Каждый из них по-своему прав, а я как тот камешек, попавший между жерновов. Рассказать директрисе все как есть на самом деле или гордо смолчать и гарантированно вылететь из школы как пробка из бутылки шампанского? Фигли тут думать, надо что-то такое выдать, чтобы Волчица от меня отцепилась.
— Нечего особо рассказывать, — пожал я плечами, — участковый считает, что среди жителей Красновки есть те, кто знает убийц Спицына. Жаров специально наградит меня почетной грамотой чтобы подстегнуть возможных сообщников к активным действиям.
— Чего⁈ — в голосе директрисы полыхнуло от возмущения. — Что он себе позволяет? Это же не правомерно — привлекать к сотрудничеству с милицией несовершеннолетних детей! А если тебя как Николая Спицына убьют! Жаров об этом подумал или ему плевать на жизнь советского ребенка? Ну я ему устрою, ну он у меня получит!
Голос директрисы так и звенел от негодования и возмущения, мне даже стало как-то неловко, что я рассказал о нашей договоренности с участковым. Коршунова была не просто директором красновской средней школы, она была, как это принято говорить — столпом местного общества: коммунист с большим стажем, ветеран войны, имела государственные награды, входила в райком партии. Очень многие выпускники красновской школы, которые достигли определённых высот и заняли руководящие посты, частенько выступали на торжественных школьных линейках, где громогласно благодарили Волчицу за свои успехи, мол если бы не строгая директриса, то они ничего не добились бы в жизни. Если Антонина Сергеевна подключит свои возможности, то Жарова могут на раз-два из органов попереть.
С одной стороны неожиданное заступничество директрисы и забота обо мне — были чертовски приятны, а с другой стороны я понимал, что если Жарова выпрут из органов, то моя жизнь станет сложнее, потому что тогда меня вряд ли снимут с милицейского учета, ну и самое главное, я так и не узнаю — был у блондина сообщник или нет. В общем зря я Волчице рассказал о наших с Жаровым договорённостях.
— Антонина Сергеевна, — нарочито жалобным голосом начал я, — не надо ничего Жарову делать. Спасибо за заботу, но участковый пообещал, что если все пройдет успешно, то меня снимут с учета и напишут хорошую характеристику для поступления в училище или ВУЗ. Да и вряд ли моей жизни угрожает реальная опасность.
— Так он тебя еще и шантажирует учетом и характеристикой для училища⁈
— Нет, что вы, наоборот, это я его сам об этом попросил, — тут же отрицательно замотал я головой, — Жаров меня не шантажирует, все нормально.
Волчица строго на меня посмотрела, потом приложила пальцы к вискам и прикрыла глаза — была у неё такая привычка делать, когда она о чем-то глубоко думала. Я терпеливо ждал и молчал, боясь ляпнуть сейчас что-то лишнее, и так сам на себя наговорил много чего, что теперь не понятно как из этого выпутаться. Нельзя было ничего говорить про Жарова, потому что если ему прилетит из-за меня, то он тут же в ответ «вспомнит» про того урода, которому я на лбу накарябал нехорошее слово и сдаст меня с потрохами своим коллегам из района.
— Вова, скажи честно, Жаров склонил тебя к сотрудничеству с милицией? — не открывая глаз тихим, рассудительным голосом произнесла директриса. — Ты должен с ним встречаться на регулярной основе и рассказывать о том, что с тобой происходило?
— Да, — ответил я, — а откуда вы об этом узнали?
— Догадалась. Я ведь во время войны была чуть старше тебя, но уже состояла в подполье и знаю, что значит агентурная работа. Ладно, сделаем так: я ничего Жарову не скажу, но ты перед тем, как к нему идти с докладом, всегда будешь заглядывать ко мне, и мы вместе будем решать, что ему можно сказать, а что не надо. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Договорились?
— Да, договорились, — с явным облегчением выдохнул я.
— Вот и хорошо! Кстати, сегодня в учительской только о тебе разговоры и были, Марина Павловна говорит, что ты Есенина наизусть читаешь. Молодец, продолжай
