Ревизия - Денис Старый
Ягужинский судорожно сглотнул и низко поклонился.
Я усталым взмахом руки отпустил прокурора. Ему было чем заняться. Между тем, пока я наводил порядок в его ведомстве, вскрылась одна поразительная деталь: оказалось, что пока генерал-прокурор беспробудно пил, находясь в глухом запое, весь его личный архив со важнейшими документами, касающимися состояния дел в Российской империи, преспокойно лежал у него дома. Прямо на так называемом «рабочем месте».
Хотя, как я успел горько убедиться, глядя на реалии восемнадцатого века, «рабочее место» чиновника здесь — понятие невероятно растяжимое и условное. Где чиновник физически находится, там и его рабочее место. Даже если он в это время беспробудно спит пузом кверху, то, открыв глаза с похмелья, он уже искренне считает, что находится на государственной службе. Потом он может сесть жрать, часами разговаривать с домочадцами о пустяках, но в его голове — это всё идёт тяжелая, изнурительная государственная работа. Да? Нет!
Я знал, что и прежнему Петру Алексеевичу так и не удалось до конца победить эту бюрократическую химеру. Не удалось заставить каждую шестерёнку в неповоротливом механизме Российской империи крутиться строго в нужном направлении. Позже Екатерина Великая тоже будет биться над этим с переменным успехом.
Поэтому, отправив прокурора домой с жестким наказом немедленно передать все имеющиеся у него сводные ведомости по состоянию дел в Российской империи Остерману, я позвонил в колокольчик, вызывая своих личных писарей.
В кабинет бесшумными тенями скользнули двое молодых канцеляристов. Зашуршала плотная бумага, скрипнули очиняемые гусиные перья. Запахло кислыми чернилами.
— Пиши, — глухо произнес я, глядя в пляшущее пламя свечи. — Волею моей, императора Всероссийского, Владетеля Великой, Малой и Белой Руси… и прочая, и прочая, и прочая… повелеваю…
Я начал диктовать текст своего нового указа. Указа, который обязательно должен будет войти в историю государства. Да, я прекрасно понимал, что одной лишь бумажкой, даже за императорской печатью, вековую ситуацию не изменить.
Но этот документ должен был стать той самой железобетонной нормативной базой, на которую я смогу опереться, когда обновленная фискальная служба начнёт — пусть не всех подряд, но точечно и персонально и показательно — брать за жабры различных заворовавшихся или обленившихся чиновников, определяя, что те месяцами даже не появляются в присутственных местах.
— «Сенату… производить ответ на любой письменный запрос от моих верноподданных не позднее, чем через два месяца после получения оного», — чеканя слова, диктовал я дальше. Писари и в шесть рук едва поспевали, их перья лихорадочно царапало бумагу.
Правительствующий Сенат. До этого момента я его пока даже не трогал. И меня, как человека с послезнанием, искренне удивляло, что прежний Пётр Алексеевич, словно бы вконец разленившись или уставший к концу своего славного правления, стал уделять так мало внимания контролю за этим важнейшим государственным органом. Органом, который сейчас, по сути, превратился лишь в громоздкую судебную инстанцию.
Я знал, что там творится. Сенаторы специально, с умыслом не рассматривали никакие серьёзные дела, особенно те, что касались запутанного землепользования. Они волокитили процессы, чтобы просителям было неповадно туда обращаться и тем самым увеличивать количество их работы. Там лежали пухлые, покрытые вековой пылью папки с делами, которые пылились в Сенате годами без единого движения, без хоть какого-то участия чиновников в поиске истины. И с этим болотом мне теперь предстояло что-то делать.
Опять же — проклятое кумовство. Случается ведь как: два вельможи ссорятся, судятся за какие-то жалкие деревеньки. Но у обоих есть друзья, могущественные родичи, а то и сами они заседают в Сенате. В открытую враждовать не с руки — политес не позволяет, вот и складываются вокруг них негласные группировки противодействия. Тянут жилы друг из друга, под ковром грызутся, ставят палки в колеса, и никакого решения в итоге не принимается годами. Дело гниет в архивах.
И тогда на кой ляд мне Сенат? Ну если в нем будет только такая вот тягомотина. Не нужен он таковым. Но потребен, как действительный орган для законодательной инициативы, для суда и как хранитель правовых основ моей империи.
— «…Определить каждому служащему, любого чина и занимаемой должности, находиться на своем месте службы каждый день не менее семи часов, окромя субботы и воскресенья», — диктовал я, вводя совершенно неслыханное, дикое для восемнадцатого века правило. — «Ежели какой проситель в эти дни прибудет к служащему моему, и оного, али его товарища не будет на месте по причине убытия из столицы, но не по делам государевой службы…»
Я замолчал. Во рту немилосердно пересохло, язык словно прилип к нёбу. Словно бы что-то держало меня от продолжения диктовки Указа.
Я тяжело поднялся, опираясь руками о подлокотники, и подошёл к столику с графинами. Дернулся Корней, сидящий у двери и грозно смотрящий за каждый действием писарей.
— Сам, — сказал я.
Нужна же хоть какая активность, а то мышцы атрофируются от ничегонеделания.
Я посмотрел на рубиновый клюквенный морс, но рука сама потянулась к другому — с простой чистой водой. Оскомина от кислоты уже начинала порядком надоедать и не позволяла напиться вдоволь. А пить приходилось много. Мой измученный болезнью организм требовал столько жидкости, сколько иной полковой конь не выпьет.
Жадными глотками я осушил кубок. Вода принесла минутное облегчение.
— Пишем далее… — бросил я писарям, возвращаясь в кресло.
Этот указ я задумывал продиктовать ещё через два дня после того, как осознал себя в этом теле и в этом времени. Но сперва, по наивности своей, посчитал, что в Российской империи нужно просто быстро кодифицировать огромное количество различных актов, законов и указов, которые порой напрямую противоречат друг другу.
Поначалу эта работа казалась мне хоть и сложной, но вполне решаемой — думал, ну ладно недели, но за пару месяцев управимся. Какая глупость!
Нет, эти Авгиевы конюшни бумаготворчества нужно разгребать годами. Причём главная проблема не столько во мне и нехватке моего времени, сколько в том, что нужно подобрать команду деятельных людей, въедливых юристов-законников. А это само по себе задача почти
