Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

— Все, в путь, — сказал я, вставая. — Нам нужно сильнее оторваться. Солнце в зените, до вечера нас могут искать!

— А поесть? — жалобно спросил Аким.

— Скоро, очень скоро, — сказал я.

Усталые стоны, хныканье… Но они подымались, чтобы идти дальше. А я чуял… Пока псы идут за нами, нельзя расслабляться. Они прощать убитых из своей своры не любят. Но мы уйдем. Уйдем, чтобы вернуться. Я вернусь! Там дети.

Дети… Кровь… Внутри меня что-то гулко щёлкнуло. Я вспомнил. Ещё в детстве, в школе на уроке истории нам рассказывали про детские концлагеря на оккупированных территориях. Про донорские пункты для раненых офицеров вермахта. Про палаты, где дети лежали по двое суток без сознания, пока из них тянули жизнь. Я помнил, как слушал это, до побеления костяшек сжимая кулаки под партой.

Тогда на уроке я был в ярости от этой жестокости и несправедливости. А потом ночью, дома долго не мог уснуть, так меня это впечатлило. Но название лагеря навсегда въелось в подкорку — «Красный Берег».

И эта память немало повлияла для моего становления, как воина, защитника, истребителя мразей разных мастей.

Неужели это оно самое, о чем рассказывали учителя? Но тогда получается, что я должен сделать все, чтобы это изменить.

Я приостановился. Идущая следом Нина врезалась мне в спину.

— Что такое? — тут же спросил Мартын.

— Слушаю лес. Всем молчать! — сказал я.

— Раскомандовался. Думаешь, что немцев убил, так… я тоже…

— Молчать! — зло прошипел я и Мартын осекся.

Я резко поднял голову, огляделся. Лес, сосны, пологий пригорок. Вон та молоденькая сосна с необычной раздвоенной верхушкой… Я же вырос здесь.

Это Жлобинский район. Рядом деревня Красный Берег. Тут же недалеко извивается речка Ржава, дальше урочище и деревня Курганье, а за лесом должна быть деревня Денисовка, у Днепра. Я в детстве здесь грибы собирал, купался в ручье, школу с пацанами прогуливал. А потом от бати ремня отхватывал.

Только сейчас всё было по-другому. Лес стоял глуше, первобытнее. Так и хотелось отчитать лесников, что не следят за лесом. Но в этом жестоком времени были другие «лесники», с автоматами и винтовками, народные мстители. И я готов стать одним из них. Да, нужно найти партизан. Тут действовал партизанский отряд. Но почему они детей не вызволили?

— Ну? Услышал чего? — спросил Мартын.

Вот же неуемный. Рисуется перед девчонкой он что ли?

— Нет, тихо. Но это ничего не значит. За нами будут идти, — сказал я.

Мы продолжили путь.

Психологию немцев прикинуть было несложно. Да, за своих они должны отомстить даже детям, которых убивали. Такова их звериная натура. Вот только признаться, что немецких солдат положили дети? Это вряд ли, такой будет позор. Могут списать на партизан. Вызвать подкрепление. И это даст немного времени, чтобы уйти. Знать бы сектора и квадраты, наверняка же нарезаны зоны ответственности на карте между комендатурами.

— Что мы теперь будем делать, Стёп? — тихо спросила вдруг Нина, вырывая меня из мыслей. — Как мы их оставим? А Олечка, а Ганна? Как они теперь? Умрут, да?

Я посмотрел в её огромные, полные отчаянной надежды глаза, затем на насупленного Мартына, на шмыгающего Акима.

— Мы вернёмся за остальными, — абсолютно спокойно сказал я. — Не сейчас. Нам пока нужно выжить самим.

Мартын с неподдельным ужасом уставился на меня, словно не веря, что я это только что произнес вслух.

— Нас убьют, — прошептал Аким, снова зашмыгав носом, и попятился. — Я туда больше не хочу… Не надо!

— С тобой всё будет в порядке, — поспешил я его успокоить, положив руку ему на плечо и подбадривающе похлопав. — Мы сделаем это не сегодня и не завтра. Сейчас наша главная задача, уйти как можно дальше от погони, спрятаться, подлечиться и набраться сил. Но мы обязательно за ними вернёмся. Я обещаю.

Нина подняла на меня огромные мокрые глаза. Хотела что-то сказать, но только плотнее сжала губы.

В груди клокотало от ярости. Жалость и слезы я выжег в себе давно. И этот организм не стремился к слабости. Хотелось грызть глотки. Война — это ремесло мужчин. В нем есть извращенная, но понятная логика, если вообще можно говорить о чести среди руин. Но когда в жернова попадают дети… Совсем крохи, по семь лет, а то и младше. Твари. Я готов был рвать их зубами, лишь бы это прекратилось.

Вот только ярость без рассудка — это верная смерть. Нужно быть злым, как пес, но холодным, как лед. Быть рациональным монстром. Сложно, но у меня есть опыт. Страшный опыт.

— Все! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел, и дети вздрогнули. — Идем дальше.

— Как скажешь, командир… — глухо отозвался Мартын, явно засмущавшись, что и он дернулся от моего голоса.

— Ну как идти? Я так сильно устал! — застонал Аким. — Я не мог-у-у-у…

— Нужно, Акимушка, нужно. Степа верно говорит, — сказала Нина. — Нельзя останавливаться.

Поддержка от девчонки явно мотивировала Акима. Он решительно зашагал дальше. И пока я его не обогнал, он вел группу. Прям лидер. Или тоже влюблен в Нину?

Мы двинулись вглубь леса. Время растянулось. Казалось, мы прошли километры, но на деле тащились меньше сотни метров в минуту. На горизонте нахмурилось небо. Оно давило, обещало холод в ночи. Дети волокли себя на остатках воли. Скоро привал перестал быть выбором, он стал необходимостью.

— Привал! — озвучил я решение, найдя удобное место для отдыха.

Я стянул трофейный китель и набросил его на плечи Акиму. Тот замер на миг, и все же просунул руки в рукава. Мартын, уже облаченный в немецкую шерсть, поймал мой взгляд, а потом посмотрел на Нину. Она дрожала. Одежка девчонки вымокла от пота. Теперь же, даже в лесу, ощущался легкий ветер.

— Ниночка, на, возьми, — спохватился Мартын, захромал к ней и с какой-то надрывной нежностью укутал девчонку в свой китель.

Нина подняла на меня глаза. В этом взгляде была такая смесь вины и преданности, будто она предавала меня прямо сейчас, принимая заботу от другого. Дети… Они еще не понимают, какая буря бушует у них внутри, и как война насильно заставляет их взрослеть.

А эти влюбленные глаза Мартына? Понятно, почему он огрызается со мной, хотя знает же, что я поступаю правильно. Глупый рыцарь. И выбрал же время. Хотя нет, это нас выбрало время.

Мы нашли убежище под завалившейся старой сосной, чьи корни переплелись с ветвями могучего дуба. Получился живой склеп, защищенный от ветра.