Ревизия - Денис Старый
Я сменил повисшую тему разговора. Не хотелось оправданий. Я даже контратаковал эту женщину, прикрываясь ее стихами, как тяжелым щитом. Я осознанно шел в логическую атаку, потому что моё эмоциональное состояние балансировало на грани катастрофы. Понимал: если продолжу пребывать в глухой обороне с чувством стыда, то в какой-то момент враг — если, конечно, можно назвать прекрасную Марию Дмитриевну врагом — прорвет мои фланги, возьмет мои эмоции в котел и безжалостно их раздавит.
По всей видимости, слабость даже самого сильного и властного мужчины всегда кроется в той самой пресловутой ахиллесовой пяте. И эта пята, как правило, обладает весьма милым личиком, точеной фигуркой, тонкими манерами и глубокими, темными глазами, в которых так и тянет утонуть с головой.
Такова природа, и никуда от неё не деться. И даже мне, умудренному двумя жизнями, ныне пятидесятидвухлетнему мужику, сейчас приходилось переживать какие-то щенячьи, почти подростковые перепады настроения, накатывающие из глубин гормональной памяти Петра. Это было столь нерационально, столь дико для меня, что я, как какой-то мазохист, почти наслаждался адреналином — если не самой болью, то этим странным, будоражащим напряжением в груди.
— Такое… писать про своего императора? — мягко, без привычного монаршего рыка спросил я у Марии, указывая ей на стул.
И тут произошло то, чего не ожидал никто. Произошел сбой системы. Не я — грозный император Всероссийский, а тот интеллигентный человек из будущего, машинально шагнул вперёд.
Я взялся за спинку тяжелого резного стула, галантно помог девушке присесть и аккуратно пододвинул его ближе к столу, словно какой-то вышколенный официант в ресторане или кавалер из двадцать первого века. Она сидит… Я пока стою.
Мария замерла на месте. В её огромных черных глазах мелькнул абсолютный шок. Государь? Прислуживает ей? Ухаживает, как за дамой?
Наверняка ведь она готовилась к этому разговору. Долго и упорно настраивалась, выстраивала фразы, репетировала гневные интонации в тишине своих покоев. Она хотела оставаться до конца жёсткой, принципиальной, непреклонной. Хотела бросить мне в лицо всё своё жгучее негодование: высказать, что жизнь молодой женщины безвозвратно сломана, что я (вернее, тот, прежний Пётр) дважды жестоко её обманул.
Первый раз — в 1721–1722 годах, когда у них, у нас, закрутился бурный роман. Но что это был за роман? Обычная монаршья жажда красивого молодого тела. Она действительно была ослепительной красавицей: чернявая, с пронзительными, бездонными глазами, словно породистая ведьма, завлекающая путника в тёмный омут. Но Пётр её не любил. Жестокий прагматик просто пользовался её юностью, брал то, что хотел, и шёл дальше.
Яркие сцены заставили меня внутренне вздрогнуть. Это была страсть. Не со стороны престарелого Петра, но с нее, девичей. Я был холоден, она же отдавала не только тело. Может убедила себя, может и смогла полюбить яркого сильного волевого мужчину, да еще императора, победителя…
А она этого не поняла. Еще в силу амбиций своего рода и женской гордости, Мария хотела большего — статуса, влияния, трона. Она имела неосторожность вступить в соревнование с самой Екатериной. С той Екатериной, которая, может, уже и утратила свежесть первой жены, но превратилась в нечто куда более монолитное — в боевую подругу.
В женщину, прошедшую с Петром Прутский поход, делившую с ним грязь шатров и холод переправ. В фигуру, которая значила для императора гораздо больше, чем просто постельная принадлежность. И в этой невидимой женской войне юная красавица Кантемир была обречена с самого начала.
Вопрос престолонаследия стоял в империи слишком остро. Я знал, что прежний Пётр всерьёз рассчитывал на свою мужскую силу, свято веря, что ещё хоть куда и вполне способен нарожать законных — как он сам считал — детей. И тут Мария забеременела. Казалось бы, радуйся, но Петру тут же начали заботливо лить в уши яд: а точно ли от него? Нашлись «доброжелатели», нашептавшие, что Ванька Долгоруков, этот смазливый сопляк, слишком уж откровенно заглядывался на Марию и оказывал ей недвусмысленные знаки внимания…
Короче говоря, девушку банально оговорили. Серьезной политической поддержки у неё не было — отец к тому времени уже умер, а в одиночку состязаться при дворе с прожженной Екатериной или всесильным Меншиковым у юной Кантемир не было ни единого шанса. Вот её и сожрали со всеми потрохами. Выжили, сломали, растоптали.
Однако сейчас, глядя на неё, я ясно видел: характер у девицы оказался поистине огненным. Сильная. Не сдалась. Ведь за те слова, что она только что бросила мне в лицо, на плаху отправляли и за меньшее. Сравнить государя с жестоким богом, пожирающим собственных детей — это был прямой, осознанный путь на эшафот.
— Ты готова пойти на казнь? — в какой-то момент ровным, тяжелым голосом спросил я. — За такие вирши можно… Или брат твой написал такое, а ты взяла и дала на состязание, что я учинил давеча?
Я неспешно прошел к столу и тяжело опустился в кресло во главе. Откинувшись на спинку, я молча наблюдал за тем, как эта гордая женщина изо всех сил пытается сдержаться. Я видел, как напряжена её лебединая шея, как ходят желваки — она боролась с собой, чтобы не заплакать, не сорваться в истерику и не обозвать меня напоследок какими-нибудь грязными словами, которые бы навсегда перекрыли любой путь к прощению и нормальному разговору.
— Успокоилась? Попей воды! — прервал я повисшую тишину. — Не скрипи зубами. Лечить зубы в нынешнем времени — удовольствие почти невосполнимое.
Она вскинула голову. В черных, влажных глазах мелькнула отчаянная насмешка:
— Только я знаю вашу страсть, ваше императорское величество… зубы драть. Даже здоровые.
'Всё! — мысленно рявкнул я на самого себя. Хватит этих дурацких эмоций.
Дура она, что провоцирует? Да вроде бы и нет. Возможно, самая мудрая женщина во всей моей империи, прочитавшая сотни книг, получившая нормальное образование. Так чего же ты сама себя в землю закапывает?
— Обидел я тебя? Да, обидел. Но разве ты не понимала, что играть с огнем — это всегда опасно? Решила поиграть с императором? А разве не знала, насколько жарко бывает возле трона? Так что давай забываем мы всё то, что уже произошло. Я позволяю тебе быть постоянно при дворе, а не так, как сейчас — когда ты тайком, прикрываясь чужим именем, сюда проникла. И, возможно…'
А вот тут я себя резко одернул.
Слова уже готовы были сорваться с губ, они лились из самой глубины сердца, напрочь минуя холодный разум мудрого человека,
