Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Владимир направился к выходу. У дверей он на секунду задержался, глядя на мерцающие мониторы.

— Мы не просто вещаем, друзья мои. Мы создаем новую природу человека. И в этой природе нет места для секретов от Архитектора. Работайте.

Дверь спецотдела захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. В подвале снова воцарился гул трансформаторов. Степан и Хильда остались в тени своих приборов, раздавленные осознанием того, что созданный ими инструмент теперь принадлежит существу, в котором не осталось ничего человеческого. Владимир Леманский шел по коридору, и каждый его шаг эхом отдавался в пустоте созданного им мира. Он окончательно сломал последних близких людей, превратив их в винтики своей идеальной машины контроля.

Штормовой ветер на высоте пятисот сорока метров не просто выл — он вибрировал в самой кости, превращая стальную плоть Останкинской башни в гигантский камертон. Владимир Игоревич стоял на открытой технической площадке, зажатый между небом и бездной. Здесь, над слоем тяжелых февральских туч, мир казался плоским, игрушечным и абсолютно покорным. Москва внизу была не городом, а гигантской печатной платой, по которой пульсировали золотистые дорожки проспектов.

Леманский медленно поднял руку. Пальцы, обтянутые тонкой кожей перчаток, коснулись холодной стали антенного фидера. В этой трубе сейчас несся невидимый поток — миллионы слов, образов, улыбок и обещаний. Эфир, лишенный веса, но обладающий массой, способной раздавить любую истину.

Он посмотрел на свои часы. Тонкий браслет из будущего, который он носил все эти годы, все еще отсчитывал секунды. 1957 год. До его собственного «рождения» в том, ином мире оставались десятилетия. Но этот мир уже не был тем, о котором писали учебники истории. Владимир отредактировал реальность так глубоко, что хронология начала рассыпаться. Он подарил этой империи Космос на пять лет раньше срока, он выстроил систему контроля, о которой Андропов не смел бы и мечтать, он создал культ Личности, лишенный человека, но наполненный безупречным светом люминофора.

— Конец монтажа, — прошептал он, и ветер мгновенно сорвал эти слова, унося их в пустоту.

Владимир подошел к самому краю. Перил здесь не было — только узкая техническая отбортовка. Голова не кружилась; чувство страха давно сменилось ощущением абсолютного одиночества демиурга, завершившего свой труд. Он вспомнил Алину, запертую в своей мастерской среди картин, которые никто не увидит. Вспомнил Степана и Хильду, ставших тенями в подвалах его спецотдела. Он вспомнил Шепилова, раздавленного мощью собственного детища.

Он принес в жертву всё. Дружбу, любовь, правду, даже собственное имя. Теперь он был просто «Голосом», Архитектором, который смотрел на мир через объектив и видел в нем лишь материал для следующего кадра.

Над горизонтом начала разгораться тонкая, ледяная полоса рассвета. Солнце, лишенное тепла, пробивалось сквозь стратосферу, окрашивая бетонную иглу в кроваво-красный цвет. В этот миг Владимир почувствовал странную вибрацию под ногами. Башня не просто стояла — она транслировала его самого. Каждый его вздох, каждый удар сердца теперь были синхронизированы с ритмом вещания. Он стал частью этой вертикали.

Он достал из кармана маленькую металлическую коробку — последний лоскут пленки со старта «семерки», который он не сжег тогда на Шаболовке. Сорок секунд тишины. Сорок секунд настоящего человеческого ужаса перед бездной, не прикрытого музыкой и дикторским пафосом.

Владимир разжал пальцы.

Коробочка сорвалась вниз. Она не летела — она растворялась в тумане, становясь частью небытия. Теперь улик больше не существовало. Ни на земле, ни на небе. Истина окончательно капитулировала перед образом.

— Вы верите мне, — произнес Владимир, глядя на просыпающуюся Москву. — Вы верите, потому что я дал вам смысл. Я заполнил вашу пустоту своим светом.

Он повернулся к автоматической камере, установленной на платформе для метеорологических наблюдений. Объектив смотрел на него мертвым стеклянным глазом. Леманский подошел вплотную и заглянул в линзу. В этом отражении он увидел не антигероя, не попаданца и не чиновника. Он увидел саму Судьбу.

Он знал, что будет дальше. Будут новые запуски, будут великие свершения и великие трагедии, но все они пройдут через его монтажный стол. Он будет править этим сном десятилетиями, пока его собственное тело не превратится в помехи на экране. Он спас этот мир от серости, но запер его в вечном сиянии безупречной лжи.

— Поехали, — тихо сказал он, повторяя фразу своего главного творения.

Владимир Игоревич Леманский развернулся и пошел к люку. Его фигура в длинном черном пальто казалась высеченной из той же стали, что и башня. Он спускался вниз, к людям, к приказам, к эфирным сеткам и мониторингу кухонных разговоров. Он возвращался на свой трон, зная, что отныне и вовеки мир будет видеть только то, что он позволит увидеть.

Над Останкино взошло солнце. Игла башни пронзила небо, как застывшая вспышка молнии. Трансляция реальности продолжалась. Безупречная. Непрерывная. Вечная.

**Эхо вечности заполнило эфир.**

Глава 11

Февральский снег, густой, тяжелый и ленивый, засыпал подъездные пути завода «Рубин», превращая суровый индустриальный ландшафт в призрачную декорацию к тихой зимней сказке. В окнах старого кирпичного корпуса, где разместилось особое конструкторское бюро, свет горел до глубокой ночи, прорезая мглу лимонными квадратами. Внутри помещения пахло не только перегретой канифолью, озоном и сухой пылью старых чертежных ватманов, но и свежеиспеченным хлебом, крепким индийским чаем и смолистой хвоей. Владимир Игоревич распорядился накрыть большой стол прямо в эпицентре лаборатории, бесцеремонно отодвинув в сторону тяжелые осциллографы, катушки медной проволоки и коробки с радиолампами. Вместо строгих папок с грифами секретности и сухих отчетов на столах теперь красовались вазы с печеньем, тонко нарезанные лимоны и начищенные до блеска самовары.

Инженеры-схемотехники, привыкшие за долгие годы к резким выговорам, железным срокам и партийным взысканиям, сидели на высоких деревянных табуретах, неловко сжимая в ладонях граненые стаканы в массивных серебряных подстаканниках. В воздухе висело густое облако недоумения, смешанное с робким, почти детским любопытством. Леманский, сняв тяжелый пиджак и высоко закатав рукава тонкой белой сорочки, медленно расхаживал между верстаками. Лицо, обычно напоминавшее непроницаемую маску холодного административного контроля, сейчас казалось значительно мягче в неверном, дрожащем свете многочисленных настольных ламп.

— Взгляните на этот аппарат, товарищи, — Владимир кивнул на разобранный «КВН-49», стоявший на центральном препаровальном столе под ярким конусом света. — Громоздкий фанерный короб, нелепая стеклянная линза с дистиллированной водой, крошечный экран, заставляющий зрителей мучительно щуриться. Это не чудо прогресса. Это памятник дефициту, сложности и технологической