Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов
Глава 14
Пять стругов отошли от сольвычегодских причалов в сентябре, когда берега уже тронула первая желтизна, а утренники стали пробивать лёгким морозцем. Иван стоял на носу головного струга, смотрел на удаляющийся посад Строгановых и думал о будущем.
Грузились два дня. Тюки с тканями — сукно, холст, крашенина — укладывали плотно, перекладывая рогожами от сырости. Отдельно — короба с нитками, свёртки с иголками, завёрнутыми в промасленную ветошь, ножницы в кожаных чехлах. Товар дорогой, нужный — в Сибири такого не достать ни за какие деньги.
Черкас сам следил за погрузкой.
— Иглы отдельно клади, — командовал он. — Заржавеют — бабы нас проклянут.
Бабы. Их в Кашлыке немало — жёны, что пошли за мужьями в неведомую землю. Им-то и нужнее всего ткани да швейный припас. Шить, латать, штопать — без этого никак. Армия — она ведь не только саблями воюет. Она ещё и портами, рубахами, тёплыми зипунами.
Пятьдесят семь человек. Иван мысленно повторял это число, и каждый раз на душе становилось теплее. Пятьдесят семь добровольцев, которых он сумел уговорить, убедить, увлечь за собой в далёкую Сибирь. Молодые и не очень, семейные и холостые, бывалые вояки и те, кто ружья толком в руках не держал. Всякие.
Они сидели теперь на стругах — кто на вёслах, кто просто так, привыкая к речной жизни. Смотрели на берега, переговаривались вполголоса, иногда пели. Песни были всё больше тоскливые, про родную сторону, которую, может, и не увидят больше. Иван не мешал. Пусть поют. Пусть тоскуют. Потом привыкнут. Все привыкают.
Он знал их теперь почти всех по именам. Вот Федька Косой — не косой вовсе, просто в детстве ему глаз повредило, так и зажило криво. Парень здоровый, с кулаками как гири. Вот Митяй Волков — тот из беглых холопов, за ним, говорят, боярин какой-то охотился. Ну, теперь не достанет. Вот братья Савельевы — близнецы, не различишь, — эти ради приключения пошли, молодые ещё, глупые. Вот Тимофей Кузнец — этот правда кузнец, мастер хороший, такие в Сибири на вес золота.
С каждым Иван говорил отдельно. Не раз и не два. Это была его работа, его талант, если угодно. Говорить с людьми. Успокаивать. Рассказывать правду — не приукрашенную, не пугающую, а просто правду. Да, в Сибири тяжело. Да, татары не сдались. Да, погибнуть можно. Но и жить можно. Земли много. Воли много. Добычи — когда больше, когда меньше. И главное — дело настоящее, не то что здесь, в холопах гнить или от боярского произвола бегать.
— Страшно? — спрашивал он у очередного новика.
— Страшно, — честно отвечал тот.
— Правильно. Только дураки не боятся. А ты, я вижу, не дурак.
И человек уходил успокоенный. Не потому что страх прошёл — страх никуда не девается. А потому что понял: его страх — это нормально, это правильно, это не делает его трусом.
Черкас иногда посмеивался над Ивановой манерой.
— Ты, Ванька, как поп. Исповедуешь их, что ли?
— Исповедую, — серьёзно отвечал Иван. — Только не грехи, а страхи. Грехи — это к попу. А страхи — это ко мне.
Струги шли ходко. Течение помогало, ветер был попутный. Гребцы работали слаженно — половина из старых казаков, тех, кто с Ермаком ещё с Дона пришёл, половина — новички. Старики новичков учили, подначивали, иногда ругали. Но без злобы. Все понимали: скоро эти новички станут своими, товарищами, братьями по оружию.
Ночевали на берегу, разводили костры, варили кашу. Иван обходил стоянку, садился то к одной группе, то к другой. Слушал. Отвечал на вопросы.
— А правда, что там золото прямо в реках лежит?
— Враньё. Золота нет. Пушнина есть — соболь, куница, бобёр. Рыбы много. Мяса — охоться не ленись. А золота нет. Не видели пока.
— А правда, что атаман Ермак — колдун?
— Дурость. Атаман — человек. Умный, храбрый, но человек. Пули его берут, как всякого. И устаёт он, и болеет. Только не показывает.
Такие разговоры были важнее любых приказов. Развеять слухи, убрать небылицы, показать Сибирь такой, какая она есть. Не рай земной — но и не ад. Просто земля, суровая, опасная, но щедрая к тем, кто её полюбит.
Иван думал о Кашлыке. Зима там — время относительно спокойное. Татарские кони не любят глубокого снега, вязнут. Кучум со своей ордой обычно зимой не нападает. Но всё равно — нельзя отсиживаться на строгановских землях, пока товарищи там, на краю света. Нужно быть рядом. Нужно быть там, где нужен.
Сотник. Иван криво усмехнулся. Он сейчас сотник без сотни — смешно звучит. Вербовщик, посыльный, говорун — но не командир. Хотя теперь можно было бы… Пятьдесят семь человек — это почти сотня. Дай ему ещё немного — и вот она, полноценная боевая единица. Но Ермак правильно рассудил: говорить с людьми у Ивана получается лучше, чем у кого-либо. А это сейчас — главное. Людей не хватает. Каждый новый боец на счету.
Вести людей в атаку — это страшно, но просто. Кричишь «за мной!», первым кидаешься на врага — и остальные идут следом. А вот уговорить человека бросить всё, что он знал, и уйти в неведомую землю — это сложнее. Это надо найти слова. Это надо понять, чего человек боится, чего хочет, о чём мечтает. И дать ему это — не обещанием, не ложью, а надеждой.
Черкас подошёл, сел рядом у костра.
— О чём думаешь?
— Обо всем, — усмехнулся Иван.
— Правильно, — кивнул Черкас. — Так и надо думать.
* * *
Снег повалил в середине ноября и шёл три дня без перерыва. Я стоял и смотрел, как белая пелена укрывает землю, засыпает овраги, ложится на крыши. К утру четвёртого дня снегу навалило по колено, а к концу недели — почти по пояс. Сибирь показала нам, что такое настоящая зима.
Хотя сильно холодно не было. Теплее, чем обычно.
Казаки, впрочем, к холодам привыкли. В каждом жилье топилась печь. Дрова заготовили заранее, и недостатка в них не было. Поленницы стояли у каждой землянки, укрытые от снега еловыми лапами.
Старый казак Михайло Скворец, седой как лунь, с изрезанным шрамами лицом, подошёл ко мне однажды утром, когда я явился в кузницу.
— Добрая зима будет, — сказал он, щурясь на снег. — Спокойная.
— Почему так думаешь? — спросил я.
— Снегу много. Татарские кони по такому не пойдут. И не
