Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов
Каломель — ртутная соль, которой тут лечат чуть ли не каждую хворь, а она калечит похлеще самой болезни.
Что-то я увлёкся. Уже даже Адам Васильевич остыл к разговору и занялся своим делом. Принялся что-то упорно растирать в своей ступке.
— Чем это вы там заняты? — поинтересовался я, указав взглядом на светло-зелёный порошок.
Он тут же оживился. Похоже, я нащупал тему, на которую он всегда не прочь поболтать.
— А, это? — он взглянул на ступку. — Да вот бьюсь, господин Салтыков. Который месяц уже мучаюсь, и всё без толку. Вот, сами посмотрите. Перед вами кора, хинная. Лечит лихорадку… Хотя это вы и без меня знаете. Да только есть с ней одна проблема. К примеру, нынешний сбор вышел очень крепок, а прошлогодний чересчур слаб. И что с этим делать? Поди угадай, сколько отмерить! А больной разницу почувствует.
— Интересный вы подняли вопрос. И что же надумали?
— А вот послушайте! Лекари ведь обычно сыплют на глаз, по привычке, — Адам Васильевич постучал пестиком о край. — Одному отмерил в меру, другому втрое больше, чем надо. В итоге оба остались недовольны! Один не вылечился, другого наизнанку вывернуло. Так к чему я это, сударь… Вы только не подумайте, что я безумец какой-то. Попробуйте понять, как я мыслю. Кажется мне, будто что в хинной коре сидит некая сила! Само вещество, что и лечит человека. Вот добыть бы его чистым, отдельно от всей этой трухи. Чтоб всякий раз одна и та же доля взвешивалась. И не было бы тогда никакого гадания!
Чёрт меня раздери…
У меня аж что-то ёкнуло в груди, пока я слушал монолог Адама Васильевича.
Старик, сам того не ведая, нащупывал то, что однажды перевернёт всю медицину. Действующее вещество. Не просто трава, кора или корень, а то, что находится в его основе.
Выделить из коры чистый хинин, а из других компонентов иные чистые вещества — и кончится навсегда весь этот подбор доз на глазок. Появятся обыкновенные лекарственные средства.
До этого остаётся не так уж и долго. Годы, но не века. Это я знаю твёрдо, потому что в моём веке имена тех, кто это сделает, были на слуху у любого студента. А тут передо мной стоит живой человек и тянется к тем же открытиям.
— Дело вы затеяли великое, Адам Васильевич, — искренне сказал я.
Аптекарь вскинул на меня глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое, не торговое.
— Великое? — переспросил он. — Я полагал, вы скажете иначе. Мне-то все обычно твердят, мол, чудит старый Лемке! Толчёт свои порошки заместо того, чтоб торговать лучше. А вы вот говорите — дело великое!
— Потому что так и есть. Добудете из коры чистую силу — вам всякий лекарь спасибо скажет. И я буду первым, кто это сделает. Более того, — я выдержал паузу. — Я с радостью помогу вам в этом деле.
Он долго молчал. Было заметно, как в Лемке борются привычная осторожность и в то же время радость от того, что нашёлся человек, который его понял.
— Чудной вы лекарь, господин Салтыков, — произнёс он наконец. — Иные ваши собратья надо мной смеются, а вы вон как заговорили, — он протянул мне руку через прилавок. — Что ж… По рукам, стало быть. Шлите больных. И я вас помнить буду. Быть может, мы ещё вернёмся к этому разговору.
Я вышел из лавки в хорошем расположении духа.
Союз этот стоил дороже, чем казался. Я нашёл не сонного торгаша, что отвесит порошок да забудет, а человека, одержимого тем же, чем горел всю жизнь и я — дойти до сути. Только я шёл к ней от больного, а он от своей ступки, и где-то впереди дороги наши неминуемо сойдутся.
Остаток дня и весь вечер я отдал французскому.
Анастасия взялась за дело всерьёз, и уроки наши шли тайком, по уговору, поздним вечером да ранним утром, пока дом спал. Говор этот мне давался с большим трудом, чужие носовые звуки ворочались во рту, как камни. Но я и не хотел гнаться за произношением. Гнался я за слухом — ловил, как звучат вопросы и учтивые обороты, и складывал в памяти, что они значат. Понимать, не выговаривая — вот к чему я стремился.
К исходу первого вечера я уже схватывал общий смысл, даже когда Анастасия частила нарочно, проверяя меня.
У меня впереди ещё один день. И мне нужно выжать из него всё.
* * *
Следующим утром в больнице меня выловил Никитин.
Вид у него был заговорщицкий, как и всегда. Он тут самый большой любитель разносить по палатам свежие сплетни. Но меня даже радовала эта его черта. Так уж вышло, что мой «куратор» стал лучшим осведомителем в этих стенах.
— Салтыков, есть разговор, — шепнул он, отведя меня к окну в дальнем конце коридора. — Только не здесь, у стен есть уши. Идём, провожу вас до палат, по дороге и потолкуем.
Мы двинулись по длинному коридору, и Никитин, понизив голос, принялся выкладывать.
— Штосс присмирел, вы заметили? — начал он. — После вашей последней ссоры как-то притих. Да только вы не обольщайтесь. Это он не отступился, это он выжидает. Желчь в нём кипит, я-то его знаю. Затаился и копит на вас что-то, помяните моё слово.
— Пускай копит, — отозвался я. — Мне не привыкать.
— Лучше глядите в оба, — Никитин оглянулся и зашептал тише. — И вот ещё что. Не Штосс нынче главная ваша забота. На вас смотритель зуб точит.
Я насторожился. Смотрителя пока что даже в глаза толком не видел. Человек этот ведал больничным хозяйством и сидел где-то в своих кладовых, как паук в своей паутине.
— Чем же я ему насолил? — поинтересовался я.
Хотя уже заранее знал ответ на этот вопрос.
— А вы вспомните, сколько вина да корпии переводите! — Никитин многозначительно поднял бровь. — Вы-то раны своим людям вином протираете. Дело хорошее, спору нет, больные у вас и впрямь меньше гниют. Да только вино это казённое, и корпия казённая. Всё через смотрителя по ведомости проходит. А он за всякую склянку отчитывается наверх. Вот и считает, видимо, что вы нарочно казну разоряете. Так что готовьтесь, придёт он к вам, и скоро.
Никитин как в воду глядел.
Смотритель явился в тот же
