Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

Не блестящим, не известным широко, но надёжным — из тех, к кому приходят не один раз и приводят знакомых. Он зарабатывал достаточно для того, чтобы семья жила без стеснения: четырёхкомнатная квартира на третьем этаже в приличном доме с лифтом, горничная, какая приходила три раза в неделю, летний выезд в Коннектикут, дети учатся в хорошей школе. Детей было двое — мальчик Чарльз двенадцати лет, серьёзный не по возрасту, интересовавшийся механикой и читавший всё подряд про паровые двигатели, и девочка Флоренс девяти лет, рыжеватая, с веснушками и темпераментом, который Адель деликатно называла “живым”, а Реджинальд — без деликатности — “неуправляемым”. Адель Стюарт, урождённая Адель Коллинз из Филадельфии, была женщиной приятной, практичной и доброй в той мере, в какой доброта не мешала практичности. Она вела дом хорошо, участвовала в благотворительных чаепитиях, имела круг подруг — старых, надёжных, с которыми была знакома ещё по Филадельфии, и новых, нью-йоркских, с которыми объединяли дети в одной школе или живые интересы. Она любила музыку — играла на фортепьяно сама, возила детей на концерты, любила живопись, хотя и не разбиралась в ней глубоко, а просто умела получать удовольствие от красивых вещей. В её гостиной стояло фортепьяно, на котором стопками лежали ноты. Стены были увешаны картинами выполненные акварелями — пейзажи, несколько небольших натюрмортов — и один большой портрет написанный маслом на холсте: семья Стюартов, все четверо были изображены на нём. Портрет был живым — не в смысле академической точности, а в том особом смысле, когда нарисованные люди кажутся вот-вот готовыми заговорить. Реджинальд смотрел с холста с тем выражением лёгкого удивления, которое было у него всегда, когда он не думал ни о чём конкретном. Флоренс улыбалась — хитро, чуть криво. Чарльз был серьёзен. Адель — спокойна. Именно к Адели Руфь ДеВитт Бьюкейтер приехала в октябре, 1914 года. Они были знакомы со старых, филадельфийских времён — давно, с тех пор, когда обе были молодыми и Руфь ещё не успела наделать тех долгов, которые определили всю её позднейшую жизнь. Адель была тогда просто Адель Коллинз, дочь скромного аптекаря, — Руфь снисходила до дружбы с ней с той аристократической небрежностью, с какой люди её круга иногда дружат с людьми из кругов попроще: когда интересно, когда удобно, когда нет более подходящего общества. Адель, со своей стороны, относилась к Руфи с тем спокойным, незлобивым реализмом, который бывает у людей, хорошо понимающих, что именно они значат для другого человека, и тем не менее не отказывающихся от этого человека — не из наивности, а просто потому что так устроены. Она открыла дверь сама — горничная в этот день не приходила.— Руфь, — сказала она. — Рада тебя видеть. Входи.В гостиной пахло чаем и сдобой — миссис Стюарт пекла сама, это была её слабость и гордость. На столе стояли уже чашки и блюдо с небольшими кексами, которые в Филадельфии её мать называла “лимонными пуговицами” и рецепт которых передавался из рук в руки.Руфь вошла, сняла пальто, осмотрела гостиную с тем быстрым, привычным взглядом, которым смотрят люди, привыкшие оценивать чужие дома: хорошо, но не богато. Правильно. Уютно. Они сели. Адель разлила чай.— Ты хорошо выглядишь, — сказала Адель. Это была неправда — Руфь выглядела усталой, с той особой усталостью, которая накапливается не от физического труда, а от долгого напряжения неопределённости, — но Адель говорила это так, как говорят добрые вещи: не для обмана, а для того чтобы человеку было лучше.— Стараюсь, — сказала Руфь.Разговор потёк легко — как всегда течёт разговор между людьми, знающими друг друга давно и не имеющими ни тайн, ни особых претензий. Адель рассказывала о Коннектикуте, о том, как Флоренс на этот раз умудрилась упасть с яблони и разорвать новое платье, о том, что Чарльз прочитал книгу про паровозы и теперь хочет стать инженером, и о том, что Реджинальд взял новое дело — сложное наследственное, которое обещало затянуться до следующего года.Руфь слушала, кивала, пила чай. Потом, когда первая чашка была выпита и разговор естественно дошёл до паузы, она произнесла то, что приходила произнести:— Адель, я до сих пор не могу примириться. — Голос её изменился — стал тише, с той особой бархатистостью, которая появляется у хорошо воспитанных женщин, когда они говорят о горе. — Роза... я иногда просыпаюсь ночью и на несколько секунд забываю. А потом вспоминаю. И каждый раз — как будто снова.Адель смотрела на неё с искренним сочувствием.— Бедная Руфь, — сказала она. — Я не могу представить. Единственная дочь…— Единственная, — повторила Руфь. Глаза её увлажнились — ровно настолько, насколько нужно. — Она была такой... живой. Понимаешь? Она умела видеть красоту в вещах, которые другие не замечали. У неё был талант к рисованию с самого детства. Она рисовала — не профессионально, но с душой.— Я помню, — сказала Адель. — Ты показывала мне её рисунок — тот, с осенним парком.— Да. — Руфь промокнула уголок глаза. — Кэлвин очень добр ко мне. Позволяет оставаться. Без него я не знаю, как бы справилась.— Он хороший человек, — сказала Адель — с той убеждённостью человека, который судит о людях по отдельным поступкам и не имеет причин думать иначе.Они сидели ещё с час — говорили о Филадельфии, об общих знакомых, о том, как изменился город, о войне в Европе, которая началась летом и о которой все говорили с той смесью ужаса и отстранённости, которую испытывают люди, когда страшное происходит далеко.Потом Руфь начала собираться. Она встала, надела пальто, взяла перчатки и посмотрела напоследок по гостиной — тем прощальным взглядом, которым смотрят на приятное место перед уходом.Взгляд остановился на большом портрете.— Адель, — сказала она, — этот портрет. Ты говорила, что он здесь висит уже несколько месяцев. Он очень живой. Необычно живой — понимаешь, о чём я? Дети получились как настоящие.Адель засияла — с той непосредственной гордостью, которая бывает у людей, когда хвалят что-то им дорогое.— Правда? Я очень рада, что ты это заметила. Мне через мою подругу — Сару Митчелл, ты её не знаешь, она из Бруклина — порекомендовали девушку-художницу. Молодая, но удивительно талантливая. Она работает по заказным портретам и ещё рисует для галереи — у неё там несколько работ, говорят, хорошо продаются.— А где эта галерея? — спросила Руфь — не потому что хотела знать, а просто потому что это было следующим естественным