Время наступать - Петр Алмазный
И вот сейчас, накануне наступления, мне меньше всего хотелось его видеть. Тем более — с такими глазами. Похоже, армейский комиссар 1-го ранга опять чего-то на кого-то накопал. Уж не на меня ли?
— Товарищ командующий! — прошипел он. — Почему я, заместитель народного комиссара обороны узнаю это не от вас⁈
Глава 13
Я посмотрел на Мехлиса. Армейский комиссар 1-го ранга стоял передо мной, раздувая ноздри, и весь его вид выражал оскорбленное достоинство. Глаза его, обычно колючие, цепкие, сейчас светились, как у кота. Он что-то нашел. Или ему показалось, что он что-то нашел.
— Садитесь, Лев Захарович, — сказал я спокойно. — Что случилось?
— Я присутствовал на совещании, Георгий Константинович, — присев, начал Мехлис. — Я выслушал ваш план. И я не сказал ни слова. Потому что в оперативные дела не лезу, но когда я узнаю, что командующий фронтом собирается лично возглавить атаку на передовой… — он повысил голос. — Это уже не оперативное дело! Это вопрос государственной важности!
Я нахмурился. Откуда он узнал? Я сказал об этом только Филатову и Фекленко. И они, конечно, доложить никому не могли. Значит, кто-то из их штаба. Или сам армейский комиссар 1-го ранга догадался? Нюх на такие вещи у него был звериный.
— Кто вам сказал? — спросил я.
— Неважно, — отрезал Мехлис. — Важно то, что вы, командующий фронтом, собираетесь лезть в окопы! Вы — генерал армии! Вы — командующий Западным фронтом! Если с вами что-то случится, кто поведет войска? Кто будет управлять фронтом? Маландин? Он после контузии еще не оправился. Филатов? Он нужен на своем месте.
— Лев Захарович, — начал я, но он перебил:
— Я понимаю, Георгий Константинович, что вы хотите быть с красноармейцами. Что вы хотите, чтобы люди видели вас рядом. Это правильно. Это по-большевистски. Но есть границы! Вы нужны здесь, в штабе. Вы нужны живым!
Он говорил горячо, сбивчиво, и я вдруг понял, что это не просто политработник, который боится потерять начальника. Это человек, который прошел Гражданскую, который видел, как гибли командиры, и знал, что потом начиналось. Мехлис боялся не за меня — за фронт.
— Лев Захарович, — сказал я тихо. — Я не собираюсь лезть в окопы. Я буду на наблюдательном пункте Филатова. Там, откуда видно поле боя, но куда не долетают пули. Я должен видеть, как идет наступление. Глазами, а не по карте. Это мое право как командующего.
Член Военного совета посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом спросил:
— Вы не будете участвовать в атаке? Не будете поднимать людей в штыковую?
— Не буду, — ответил я. — Это не мое дело. Мое дело — командовать. А командовать лучше оттуда, откуда видно все.
Он помолчал, обдумывая. Потом кивнул:
— Хорошо. Но я пойду с вами.
— Разумеется, — ответил я. — Вы политработник в масштабе всего фронта. Вам на передовой самое место. Так что будете при мне. Вместе будем наблюдать, как наши идут вперед.
Мехлис усмехнулся, оценив иронию, прозвучавшую в моих словах.
— Вы меня перехитрили, Георгий Константинович, — проворчал он.
— Я не хитрю, Лев Захарович, — ответил я, — но рад, что вы поняли, что нужны здесь, на КП. Чтобы, если что, взять управление на себя.
Он удивленно поднял бровь:
— Вы серьезно?
— Абсолютно. Маландин еще не окреп после контузии. Командармы будут заняты наступлением. Если связь прервется, если что-то пойдет не так — кто будет командовать фронтом? Вы. Заместитель наркома обороны, член Военного совета. У вас есть все полномочия. И я знаю, что вы справитесь.
Армейский комиссар 1-го ранга долго молчал. Потом сказал:
— Георгий Константинович, я… не ожидал.
— Не ожидали, что я вам настолько доверяю? — я усмехнулся. — Лев Захарович, мы с вами вместе наводили порядок на этом фронте. Били Гудериана. Вы делали свое дело, я — свое. И у нас получалось. Я не забываю таких вещей.
Он встал, одернул гимнастерку. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Может быть, благодарность. Может быть, уважение. Во всяком случае — не подозрение.
— Я сделаю все, что нужно, Георгий Константинович. Вы можете на меня положиться.
— Знаю. — Я встал и протянул ему руку. — Идите, Лев Захарович. Готовьтесь. Завтра у нас тяжелый день.
Он пожал мою руку, козырнул и вышел. Сироткин, наблюдавший эту сцену из угла, осторожно подал голос:
— Уф, товарищ командующий, а я уже думал…
— Что он меня арестовывать пришел, — догадался я к чему он клонит. — Мехлис — человек сложный, но свое дело знает. А завтра нам его умение пригодится.
Я подошел к карте, глядя на красные стрелы, которые завтра должны были двинуться на запад. Война не терпит одиночек. Даже командующий фронтом не может сделать все один. Нужны люди, разные, сложные, неудобные. Всякие.
— Вот что, сержант, — сказал я. — Свяжись с Филатовым. Передай, завтра я буду у него. Пусть готовит наблюдательный пункт. И чтобы никто лишний не знал.
— Есть.
Район восточнее Минска, нейтральная полоса. 12 августа 1941 года.
Легкий «Шторьх» шел на бреющем, прячась в низкой облачности. Гюнтер вел машину сам. Мюллер не доверял такие задания никому — ни летчикам люфтваффе, ни связным из минской резидентуры.
Только его личный курьер должен был доставить послание, предназначенное лично Жукову, а если миссия не удастся, что ж, Гюнтер Грааф готов был уничтожить пакет и самого себя, чтобы ни то, ни другое не досталось контрразведке русских.
В кабине было тесно и темно. Приборы светились тусклой зеленью, альтиметр указывал, что самолет идет на предельно малой высоте. Гюнтер летел вслепую, ориентируясь только по карте, часам и редким огням, которые зажигали для него на земле.
Последний ориентир — полуразрушенная деревня. Там он должен был оставить машину и ждать связного. А уж дальше топать пешком. Вот это «дальше пешком» тревожило его больше, нежели полет почти вслепую.
Мотор работал ровно, но Гюнтер чувствовал, как напряжение скапливается в спине, в плечах, в пальцах, сжимающих штурвал. Немецкие зенитки молчали — здесь, над нейтральной полосой, свои бить не будут.
А вот русские могли услышать. Однако у них на этом участке, по данным разведки, было слабое прикрытие. После боев с Гёпнером они еще не оправились. Или притворялись, что не оправились.
Курьер снизился до ста метров. Внизу проплывал лес, черный, плотный, как стена. Потом показалась поляна. Речушка, блеснувшая в свете звезд. И наконец — темные силуэты развалин. Старая лесопилка. Место, где он должен был посадить самолет.
Гюнтер убрал газ, выпустил закрылки. «Шторьх» послушно
