Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев
Они ели ложечками, медленно, наслаждаясь вкусом.
— Вкусно, — сказала Мицуко. — Давно не ела мороженое на улице.
Кэндзи отложил ложку и посмотрел на неё прямо.
— Мицуко-сан… я подумал. Мы встретились совсем недавно, но мне кажется, что время проходит слишком быстро. Работа занимает почти всё время, и жить некогда. Прихожу домой поздно, думаю только о завтрашнем номере. А когда вижу вас — понимаю, что хочется встречаться чаще. Просто гулять, говорить, сидеть где-нибудь вот так. Без спешки.
Она опустила взгляд на мороженое, потом подняла глаза. На лице появилась радостная улыбка — открытая, тёплая.
— Я тоже так думаю, Ямада-сан. Мне нравится быть с вами. И я согласна. Давайте встречаться чаще. Когда у вас будет время.
— Тогда договорились. Я постараюсь освободить хотя бы один вечер в неделю. Или выходной.
— Хорошо. И я позвоню, если что-то изменится в моём расписании.
Они доели мороженое, Кэндзи расплатился. Солнце уже клонилось к западу, но день всё ещё был светлым. Они прошли обратно через парк — теперь толпа немного поредела, многие семьи собирали вещи и уходили домой.
Кэндзи проводил Мицуко до остановки трамвая — линия проходила недалеко от главных ворот, в сторону её района. Трамваи ходили часто, особенно в выходные, когда людей было больше обычного.
Они стояли у столба с расписанием. Мицуко повернулась к нему.
— Спасибо за сегодняшний день. Было очень хорошо. Я давно так не отдыхала.
— И вам спасибо. Это был один из лучших дней за последнее время.
Трамвай подошёл — красный, с открытыми окнами. Мицуко поднялась по ступенькам, обернулась.
— До свидания, Ямада-сан. Я скоро позвоню.
— До свидания. Берегите себя.
Двери закрылись, трамвай тронулся. Мицуко помахала рукой.
Кэндзи постоял ещё минуту, глядя вслед. Потом повернул обратно — к станции. Он шёл медленно, чувствуя приятную лёгкость. День прошёл спокойно, без спешки, без мыслей о газете. Только цветы, разговоры, мороженое и тихая радость от того, что теперь есть человек, с которым хочется встречаться снова и снова.
Вечер мягко опускался на Токио. Лепестки вишен всё ещё падали, создавая красивый ковёр. Но Кэндзи знал: весна закончится, и красота уйдёт, а то, что началось сегодня, может продолжиться дольше.
Глава 12
В начале апреля 1938 года Нью-Йорк уже ощущал дыхание настоящей весны, хотя вечерами с Гудзона всё ещё тянуло холодной сыростью. Ресторан «21 Club» на Западной 52-й улице оставался одним из тех мест, где время, казалось, текло медленнее обычного: приглушённый свет бронзовых ламп с зелёными абажурами, тяжёлые портьеры цвета бутылочного стекла, запах выдержанного бурбона, кубинских сигар и мяса на открытом гриле. Здесь не бывало случайных посетителей. Каждый столик имел свою историю и своих постоянных гостей.
Бернард Барух поднялся на второй этаж в отдельный кабинет, который для него всегда держали свободным. Комната была небольшой, но продуманной до мелочей: стены обшиты тёмным дубом, два глубоких кожаных кресла с высокой спинкой, круглый стол на одной массивной ноге, бронзовая люстра с матовыми плафонами, отбрасывающая мягкие тени. На столе уже стояла бутылка «Château Lafite Rothschild» 1928 года — открытая заранее, чтобы вино успело раскрыться. Рядом были два бокала для красного, графин с водой и две чистые салфетки. Барух сел лицом к двери, положил руки на подлокотники и посмотрел на настенные часы над камином. Без восьми минут девять.
Ровно в девять дверь открылась.
Вошёл Джеймс Фергюсон Макгрегор. Сорок семь лет, худощавый, подтянутый, с аккуратной стрижкой, в которой уже проступала седина на висках. Узкое лицо, острые скулы, серо-зелёные глаза с лёгкой постоянной насмешкой в уголках. Нос слегка крючковатый — наследство шотландских предков. На нём был тёмно-серый костюм почти угольного оттенка с едва заметной красной нитью в ткани, бордовый галстук в мелкий горошек, булавка с крошечным агатом. На левом мизинце — перстень с гербом клана Макгрегор: скромный, но узнаваемый для тех, кто разбирался в геральдике.
Макгрегор закрыл дверь, коротко кивнул Баруху и сел напротив. Официант, предупреждённый заранее, принёс ещё один графин с ледяной водой и тут же исчез, не сказав ни слова.
— Добрый вечер, Бернард.
— Джеймс. Ты по-прежнему точен до минуты.
Барух налил вина в оба бокала. Они чокнулись — без тоста.
Макгрегор сделал небольшой глоток, подержал вино во рту несколько секунд, потом проглотил.
— Почти не изменился с прошлого раза. Всё тот же богатый, глубокий вкус. Хороший год.
— Двадцать восьмой редко разочаровывает, — ответил Барух. — Переходи к делу. Германия. Что происходит на самом деле?
Макгрегор поставил бокал, откинулся в кресле и сложил пальцы.
— Геринг сейчас — единственное лицо, которое реально держит всё в своих руках. Он распределяет валюту, сырьё, контракты, решает, кому дать разрешение на импорт, а кому отказать. Четырёхлетний план работает на полную мощность именно потому, что его слово — последнее. Но он не вечен.
Барух кивнул.
— Как его самочувствие?
— Плохо и ухудшается. Весит под сто шестьдесят килограммов. Ест огромными порциями — жареное мясо, соусы, десерты, всё подряд. Глотает таблетки горстями: первитин, чтобы не спать, морфин и эвкодал, чтобы заглушить боль в суставах и груди. Сердце работает с перебоями, печень сильно увеличена, давление скачет. Его личный врач, фон Хассельбах, уже несколько раз предупреждал ближайшее окружение: если он не сбавит темп — двух лет не протянет. Реалистичный срок — год, максимум полтора. Иногда кажется, что и меньше.
Барух отпил из своего бокала.
— Значит, окно возможностей очень узкое.
— Узкое и быстро сжимается. Пока Геринг жив — система держится на его личном авторитете и страхе перед ним. Люди исполняют приказы мгновенно, потому что знают: малейшее промедление — и завтра тебя снимают со списка поставок, а послезавтра тебя просто нет в игре. Но как только его не станет — вся конструкция начнёт разваливаться. Министерства потянут в разные стороны, промышленники начнут искать собственные пути выживания, армия будет требовать приоритетного финансирования. Иностранный капитал сможет войти гораздо легче и быстрее, чем сейчас.
Барух поставил бокал на стол.
— Именно поэтому я хочу, чтобы американский капитал стоял первым в очереди. Не британский, не французский, не швейцарский. Наш. Контроль над ключевыми отраслями: химическая промышленность, сталь, энергетика, синтетическое топливо. Не прямое владение — это вызовет слишком много шума. Контроль через долги, через лицензии, через пакеты акций, которые будут выглядеть как немецкие.
Макгрегор
