Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

Там было семь листов — семь портретов Розы, разных: анфас, в профиль, со спины, смеющаяся, серьёзная, одна из тех — где он рисовал её по тому ощущению, которое оставалось в руках, когда он держал её руку в своей. Художник знает: иногда лучшие портреты рисуются не с натуры и не по памяти, а по тому чувству, которое оставил человек, — и эти, сделанные в темноте тропической ночи на чужом берегу чужого острова, были именно такими. В ночь перед отплытием он долго сидел на берегу. Море было спокойным — редкая октябрьская тишина, когда вода почти неподвижна и звёзды отражаются в ней так чётко, что небо и море сливаются в одно. Он сидел и думал — не о прошлом, а о будущем, которое было туманным и неопределённым, но существовало. Нью-Йорк. Большой, чужой, холодный к чужакам город. А он просто Джек Доусон из Висконсина, который год назад утонул, а потом оказалось, что не утонул. И где-то в этом городе живёт его Роза…Если конечно она жива…За это время много чего могло произойти, но хотелось верить в лучшее.

— Я иду, — сказал он тихо — не морю, не небу, а ей. Туда, где она могла быть. — Слышишь? Я иду.

Море молчало. Но молчало хорошо — так, как молчат, когда слышат. Утром Карлос и Элена вышли проводить его до причала. Торговое судно уже стояло у пирса, капитан торопил — выход был назначен на шесть, и капитан был человеком, который не опаздывал. Джек остановился перед Карлосом. Протянул руку. Карлос пожал её — крепко, по-мужски, — потом притянул Джека к себе и коротко, крепко обнял. По-отцовски — именно так. Джек почувствовал, что сказать что-то невозможно, и поэтому ничего не говорил — просто стоял секунду, потом отступил. Элена вышла вперёд. Она была маленькой — едва доставала ему до плеча. Она взяла его лицо в ладони — шершавые, тёплые, с запахом трав и дерева — и посмотрела снизу вверх. Потом сказала что-то — тихо, медленно, чтобы он мог понять каждое слово.

— Ella te está esperando, — сказала она. — Aunque no lo sabe.

Карлос перевёл:

— Она ждёт тебя. Даже если не знает об этом.

Джек кивнул. Горло перехватило — так, как перехватывает, когда внутри что-то сдвигается на своё место.

— Спасибо, — сказал он. По-испански: — Gracias.

Элена поцеловала его в лоб — быстро, по-матерински — и отступила. Карлос стоял рядом, прямой, с руками, сложенными перед собой. Он не говорил ничего. Но в его лице было то, что Джек когда-нибудь, много лет спустя, захотел бы нарисовать: спокойная, нерасчётливая любовь к человеку, которого ты нашёл в море и которого отпускаешь, не зная, вернётся ли. Джек поднялся на борт. Судно отошло от пирса медленно, разворачиваясь носом на север. Он стоял у борта и смотрел, как остров уменьшается — пальмы, белый берег, хижина с плетёными стенами, два маленьких силуэта на причале. Карлос и Элена стояли и смотрели ему вслед — неподвижно, пока судно не отошло достаточно далеко, чтобы их нельзя было различить. Потом остров стал просто тёмной полосой на горизонте. Потом — ничем. Впереди было море. За морем — Сан-Хуан. За Сан-Хуаном — Нью-Йорк. За Нью-Йорком — всё то, что он ещё не знал, но знал, что оно есть. Джек достал из-за пазухи свёрнутые рисунки, тронул пальцем парусину — убедился, что всё цело— и убрал обратно.

— Я иду, Роза, — сказал он снова, тихо, чтобы слышало только море. — Жди.

Глава 13. Другой свет

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд.

Весна 1914 года, пришла в Нижний Ист-Сайд так же, как приходила всегда — не торжественно, а украдкой, просачиваясь сквозь щели зимы маленькими, почти незаметными признаками. Сначала — запах оттаявшей земли из-под брусчатки, странный и острый, как воспоминание. Потом — первые уличные торговцы с зеленью, появлявшиеся на Хестер-стрит раньше, чем сходил последний снег с крыш. Потом — дети, которые снова вынесли на улицу свои игры, и голоса их снова зазвенели в дворах-колодцах, отражаясь от кирпичных стен. Роза Доусон в это утро стояла у своего колченогого стола и смотрела на законченную работу. Она рисовала её три дня — с перерывами, возвращаясь, переделывая, снова уходя. Это было что-то новое — не портрет, не пейзаж в привычном смысле. Она шла неделю назад по Бродвею и увидела: на тротуаре перед аптекой стоял старик с шарманкой. Обычный уличный музыкант — таких в Нью-Йорке сотни. Но рядом с ним на ящике сидела маленькая девочка лет пяти — наверное, скорее всего внучка — в красном пальтишке, с серьёзным, сосредоточенным лицом. Она держала в руках монету и смотрела на неё так, будто решала что-то очень важное: бросить её или нет. Вокруг текла толпа людей, никто не смотрел, все торопились. И только эта девочка с монетой, выглядела совершенно неподвижно в центре всего этого движения, как маленький якорь в быстрой воде. Роза остановилась и несколько секунд смотрела. Потом пошла дальше. Но образ остался — так остаются некоторые увиденные случайно вещи, которые потом преследуют неизвестно почему. Вечером того же дня она достала бумагу и начала рисовать. Теперь работа лежала перед ней на столе, и она смотрела на неё с тем выражением, которое знакомо каждому художнику: не гордость, не удовлетворение, а что-то более похожее на удивление — когда получилось то, что ты не знал, что умеешь. Девочка в красном вышла живой — в том смысле, в каком живут нарисованные люди: не движением, а присутствием. Старик с шарманкой был на заднем плане — почти растворённый в движении улицы, смазанный, нечёткий. Только девочка была чёткой. Только она была настоящей. Роза завернула работу в бумагу и пошла к Абрамовичу. Галерея в это время года выглядела иначе, чем зимой. Он открывал дверь пошире — пускал весенний воздух, который нёс с собой запах улицы и дальнего цветения откуда-то из парков. Это меняло свет в зале: он становился живее, подвижнее, не таким статичным, как зимой, когда окна были наглухо закрыты и всё освещение было от газовых ламп. В этом живом свете работы на стенах выглядели по-другому — некоторые лучше, некоторые хуже. Абрамович давно заметил эту закономерность и переставлял вещи по сезонам: то, что хорошо смотрелось зимой в тусклом свете, убирал в сторону летом, и наоборот. Он взял новую работу из рук Розы, развернул,