Ревизия - Денис Старый
Напротив меня сидели двое.
Справа — Феофан Прокопович. Архиепископ Псковский. Человек острого, по-европейски холодного ума. Я рассчитывал на его поддержку. Прокопович мой человек, полностью. Он даже скорее чиновник в рясе, чем духовник. Но этого мало.
И все понимают, что Феофан станет говорить то, что я скажу. Обер-прокурор Святейшего Синода, Иван Васильевич Болтин, бывший полковник драгунского полка, также скажет лишь то, что я ему повелю. Этот и вовсе своей воли не имеет.
Еще у меня был компромат на вице-прокурора Синода, новгородского епископа Феодосия. О том, что он у себя в епархии додумался даже о том, чтобы проводит пьяные ассамблеи, знали, как оказалось многие. И я об этом знал, мой реципиент. Петр относился к такому факту, как к шутке.
А вот мне не до смеха. Треть Синода скажут все, что я пожелаю. Но этого мало. Ибо остальные могут так упереться, что и до нового раскола не далеко. А нам объединяться нужно. Мне людей возвращать в Россию. И без того правление моего реципиента, скорее всего, хотя я так и не видел достоверных для анализа документов, привело к оттоку населения, или уменьшению его по причине высокой смертности.
И вот поэтому слева от меня сидел за столом владыка Игнатий — митрополит Крутицкий. Тяжезный, как гранитный валун, заросший густой седой бородой, в которой путались блики от массивной золотой панагии на груди. Он дышал шумно, со свистом втягивая воздух ноздрями, словно разъяренный бык. Он был воплощением той самой дремучей, неповоротливой Руси, которую я сейчас пытался вскрыть скальпелем логики.
Он не определял мнение Синода, но был тем, кто молчит, дорожит своим словом. Но если скажет, то сказанное не будет затеряно среди прочих возгласов. Вот такого нужно убедить и тогда получится задуманное.
— Я позвал вас не для душеспасительных бесед, святые отцы, — мой голос прозвучал глухо, резанув по тишине кабинета, как железо по стеклу. Я медленно подался вперед. Тень от моей фигуры накрыла половину стола. — Скоро созову Синод. Уже разослал вестовых о сборе владык. Озадачил обер-прокурора.
— В чем нужда так скоро, государь? — спросил Игнатий.
Прокопович не спрашивал. Он догадался. Оттого, наверное и покрылся испариной. Я как-то спросил, как он смотрит на проблему старообрядцев и…
— Убить… сжечь… но как повелишь, Петр Алексеевич, так и считать стану, — отвечал он тогда, наверное в надежде, что и ничего предпринимать не стану.
Подобная тема была сложная и для Петра. Хотя, как я понимаю, он и не видел проблемы.
— Желаю я дать послабление раскольникам, — отвечал я на вопрос Игнатия.
Он дернулся, словно его ударили кнутом. Стул под его немалым телом жалобно скрипнул.
— Государь! — выдохнул он, и в его голосе смешались ужас и клокочущая ярость. Широкая ладонь митрополита с глухим стуком опустилась на сукно. — Окстись! Кому послабление⁈ Антихристову семени⁈ Тем, кто крест истинный хулит, кто в леса бежит, дабы в срубах гореть, лишь бы церкви-матери не поклониться⁈ Это ересь! Скверна! Их каленым железом выжигать надобно, а не милость царскую оказывать!
Я не сводил с него тяжелого, немигающего взгляда. Подождал, пока эхо его рыка утихнет в углах комнаты. Феофан сидел неподвижно, лишь пальцы его правой руки едва заметно поглаживали деревянный нательный крест. Он выжидал. Крутил только головой то на меня, то в сторону Игната. Прокопович казался мне таким уверенным, но сейчас словно бы дите, застигнутое врасплох ссорой взрослых.
— Выжигать, говоришь? — тихо, почти шепотом переспросил я, но в этой тишине угрозы было больше, чем в крике. — А ты считал, владыка, сколько мы уже выжгли? Сколько по лесам разбежалось, в Сибирь ушло, за рубеж польский перебралось? В Литве только… цельные города создают. Вот… Ветка, Хальч, Стародуб — там наши люди, но на землях граничных с Речью Посполитой. Там вокруг до ста тысяч человек. А у турок сколько? К туркам бегут! От нас!
— Тебе бы государь все больше подушной подати, безбожием грешишь…
— И ее тоже! И думай с кем говоришь! И выпороть могу и с позором изгнать, — грозно перебил я Игната.
Я резко встал. Кресло с грохотом отлетел назад. Прошелся, стуча тяжелой тростью по паркету вдоль стола, чувствуя, как половицы стонут под тяжелыми ударами.
— Вы, в рясах своих золотых, мыслите токмо раем и адом! — рявкнул я, нависая над Игнатием. — А я мыслю государством, Отечеством! Империей! Мне тоже важно, как они пальцы складывают — щепотью или двуперстием! Мне важно, как они аллилуйю поют — дважды или трижды! Но для меня раскольник — это мужик. Крепкий, непьющий, работящий мужик! Тот, что заселять земли станет пустые, да платить.
Я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул серебряный подсвечник.
— Они серебро держат! Они на Севере артели ставят, на Урале руду могут бить! А мы их в срубах жжем! Мы рубим сук, на котором империя сидит! Вы мне предлагаете собственную казну потрошить да рабочих рук себя лишать ради ваших богословских споров⁈
Игнатий побледнел. Его губы затряслись.
— Петр Алексеевич… Государь… Да ведь они суть бунтовщики духовные. Сегодня они веры не признают, а завтра — твою власть Богом данную отвергнут! Пустишь волка в овчарню — всю паству перережет! — митрополит смотрел упрямо, из-под насупленных бровей.
Идейный. С такими сложнее всего. Потому и выбрал его для проработки и предварительного разговора.
— Власть мою они признают, — процедил я, возвращаясь на место и тяжело опускаясь в кресло. — Потому что власть моя будет выгодой им. И Антихристом хоть бы называть перестанут. А вот кто продолжит… Вот тех сам казню, непримиримых. Мы обложим их двойным налогом. Хочешь молиться по-старому? Плати в казну. Хочешь носить бороду до пояса? Плати. Они заплатят, Игнатий. Они с радостью заплатят за право жить открыто, а не прятаться по болотам, как зверье. И эти деньги пойдут на флот. На полки. На заводы. Их пот превратится в порох и чугун.
Я перевел взгляд на Феофана.
— Что скажешь, архиепископ? Ты молчишь.
Прокопович медленно поднял глаза.
— Государь мыслишь, как и подобает тебе. Нам такоже нужно, как подобает, — голос Феофана лился гладко, как
