Тренировочный День 15 - Виталий Хонихоев
— Может быть, есть что-то… — начал Виктор.
— Молодой человек, я вам русским языком сказала: мест нет. Нет — значит нет.
Виктор вышел на крыльцо, чувствуя как ноябрьский холод забирается под куртку. Кривотяпкина вышла следом. Автобус стоял у тротуара, дядя Женя снова курил, Лиля смотрела на них из окна, приплюснув нос к стеклу.
— Я могу в зале переночевать, — сказала Кривотяпкина. Голос — ровный, без интонации, как зачитывает рапорт. — В спортзале. Там маты есть. Не впервой.
— Нет. — сказал Виктор. — Нет, вы не будете ночевать на матах. У меня есть квартира, я могу тебе кровать уступить, а сам…
Дверь автобуса с лязгом открылась.
— А пусть у меня ночует! — Лилина голова высунулась в проём. — У меня две комнаты! Я на диване, а Дусе кровать отдам! У меня кровать хорошая, широкая! Правда у меня дома хомяк и Ксюша Терехова, но ничего, в тесноте да не в обиде!
— Точно. — вслед за Лилей появилось лицо Алены Масловой: — а то если Дуська… ой, то есть если Евдокия Степановна будет у Витьки ночевать, то всякое может случиться! Вы только не сердитесь, Евдокия Степановна, но так и правда лучше будет… а то не выспитесь…
Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та смотрела на Лилю. На лице — ничего. Потом — что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Даже не тень улыбки. Скорее, лёгкое смещение тектонических плит где-то глубоко под поверхностью. Микроземлетрясение.
— Хомяк, — сказала Кривотяпкина.
— Хомяк! — подтвердила Лиля. — Ильич Третий! Потому что — жив! Прошлого Аленка сыром накормила, он и помер…
— Нормальный был сырок! Плавленый! «Дружба»!
— А позапрошлого Машка с Витькой задавили когда спали в обнимку на моей кровати… ну когда еще она в парке того монтажника избила и мы в милицию попали!
— Интересно у вас тут…
* * *
Виктор шёл по тропинке, протоптанной в свежем снегу, мимо тёмных окон заводоуправления, мимо курилки — пустой жестяной навес, утыканный окурками, — мимо доски почёта с фотографиями передовиков, занесёнными снегом по самые ордена. Он позволил себе выспаться вдоволь, встал едва ли не в обед. Потом — зашел в школу за документами, там до сих пор ему характеристику не подписали, а ведь он уже на новом месте работал. Встретился с бывшими коллегами, Альбиной и Риточкой, поговорили о том, о сем. Зашел к завхозу, прежний уволился, а новый пока не в зуб ногой, но недостачи на складе говорит нет никакой.
Потом — увиделся с Николаем, который понарассказывал ему про Ташкент… получается, что Айгуля Салчакова теперь — очень богатая девушка. Но богатая подпольно, как миллионер Корейко, в Советском Союзе даже просто валюту иметь — уже нарушение. Так что нужно будет с ней встретиться, поговорить. Она пока отказывается от неправедного нажитого добра своего отца, посаженного по «хлопковому делу», и с точки зрения советского человека, наверное, и правильно делает. Вот только сколько того Советского Союза осталось… надо с ней поговорить. Николай за хлопоты себе десятую часть взял, не стал скромничать. Потом посидели с ним, поговорили… так незаметно и вечер наступил… надо бы в кабинет команды зайти что в спорткомплексе, кассеты с записями игр «Труда» Новосибирского оставить и журналы…
Он увидел свет.
Неяркий, желтоватый — пробивающийся из узких окон спортзала. Зал должен был быть заперт. Виктор сам передал ключи завхозу перед отъездом в Москву, и завхоз — Степаныч, пенсионер, бывший заводской электрик — должен был запереть и никому не открывать.
Виктор ускорил шаг.
Входная дверь — железная, тяжёлая, с навесным замком — была приоткрыта. Замок висел на петле, не защёлкнутый. Из щели тянуло теплом и запахом — знакомым, привычным, домашним запахом спортзала: резина, пот, мастика для паркета, пыль.
И звук.
Тук. Тук. Тук.
Мерный, ритмичный, упрямый — как метроном. Как стук колёс поезда. Как Лилина монетка — только глуше, тяжелее.
Тук. Тук. Тук.
Виктор потянул дверь на себя и вошёл.
Зал — длинный, с высоким потолком, с волейбольной сеткой, натянутой по центру. Освещение — четыре из восьми ламп, половина, ровно столько чтобы видеть сетку и площадку, остальное тонет в полумраке. Трибуны — деревянные скамейки в четыре ряда вдоль стены — пусты. На полу, у дальней стены — корзина с мячами, раскатившимися вокруг неё, как яйца из опрокинутого гнезда. Мячей двадцать, может больше.
А на площадке — Алёна Маслова.
Одна.
В тренировочных штанах и серой майке, потемневшей от пота на спине и под мышками. Волосы — собраны в хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. На правом запястье — напульсник, потемневший, мокрый. На левом — часы, которые она забыла снять.
Она стояла в шестой зоне — задняя линия, правый угол. В руках — мяч. Она подбросила его — невысоко, точно перед собой, — и ударила. Подача. Мяч перелетел через сетку, ударился в площадку на другой стороне — тук! — и укатился к стене.
Алёна взяла следующий мяч из корзины. Подбросила. Ударила.
Тук.
Следующий.
Тук.
И следующий.
Тук.
Она не увидела его. Не услышала, как открылась дверь. Она была — где-то внутри этого ритма, внутри этого «тук-тук-тук», как внутри поезда, который едет и едет и не может остановиться.
Виктор не стал окликать. Он прислонился к стене у входа, скрестил руки на груди и стал смотреть.
Подача. Тук. Подача. Тук. Подача — мяч зацепил сетку, перевалился, упал с другой стороны. Алёна дёрнулась, как от пощёчины. Взяла следующий мяч. Подбросила выше обычного. Ударила сильнее. Тук — мяч врезался в площадку с такой силой, что подпрыгнул и ударился о стену.
— Сильнее не значит лучше, — сказал Виктор.
Алёна вздрогнула. Обернулась. Мяч, который она держала в руках, едва не выскользнул.
— Вить… Виктор Борисович. — она провела тыльной стороной ладони по лбу, убирая пот. — Я… я тут просто… Степаныч пустил, я попросила, он ключ оставил…
— Я вижу.
Тишина. Лампы гудели. Где-то за стеной, в недрах завода, что-то лязгало — ночная смена.
— Давно тут?
— С пяти. — Алёна отвела глаза. — Ну… или с четырёх.
Виктор посмотрел на часы. Половина девятого. Четыре часа. Четыре часа одна в пустом зале.
Он посмотрел на раскатившиеся мячи. На мокрую от пота майку. На
