Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
— В Буй, говорят, намылился ехать. А дом оставлю старшему, — решаю я. — Раз такой работящий — пусть живёт, плодится и хозяйство держит.
— Да ну их всех к буям, — зевнул мой крепостной, ковыряясь ложкой в вазочке с малиновым вареньем.
— А вот сколько, интересно, с тебя взять за вольную? — ухмыльнулся я, глядя на Тимоху.
— Это ещё зачем? — застыл он, не донеся ложку с вареньем до рта. — Не надо мне этого!
Пришлось пояснить, что власть-де не одобряет, когда крепостных освобождают. Один раз ещё пропустят, а коли каждый год подавать прошение станешь, то и зарубить могут.
— Идиотизм! — возмущается ара. — Нет, ну ты подумай: твои крепостные, а ты им и волю дать не моги? Что за законы у нас такие⁈
— Ты покритикуй ещё громче! — одёргиваю его. — Услышит кто…
— Да кто услышит? — отмахивается ара. — Все во дворе: даже Анна с Николашей гуляют. Кстати, она, похоже, и помирать передумала — слаба, но к жизни интерес имеет. В баньку вот собирается… Я бы и сам сходил, Катька с Мироном, поди, уже растопили. А ежели человек к бане потянулся — значит, живёт.
Он почесал затылок, глянул в окно и добавил:
— Где, кстати, Ермолай наш шляется?
— Я ж дом ему выделил, — говорю, — пошёл глянуть, может, что подлатать надо. Помнишь ту семью, что я продал? Вот их домик. Надо, конечно, поправить кое-что… Да неужто он, солдат, кашу из топора не сварит?
— Вот ты окончательно уже тут ассимилировался, мысли все… колхозные, — усмехнулся ара. — Слушай, да не буду я выкупаться. Одно дело — за мной дворянин стоит, другое — сам за себя. Тут и спрос другой. Зарубят так зарубят.
— Ладно, подумаю. Твоей когда рожать-то?
— Вроде два месяца ещё…
— Наверное придётся тебя тут оставить, когда на учебу поеду. Как бросишь жену с малыми детками, которых у тебя уже трое? — якобы рассуждаю я.
— Да иди ты! — всполошился ара. — Чё ей будет-то? У меня ещё батя жив, и у неё обе бабки — неужто никто не поможет? И в деньгах нужды нет. Да и вообще не я это дитя заделал! Несправедливо! — возбужденно затараторил он. Видать, перспектива надолго засесть в глуши с неказистой женой под боком его пугала.
Старшие дети у конюха уже самостоятельные, по деревенским меркам. А вот малой народится к сентябрю-октябрю… Хотел сначала поддеть товарища, но, пожалуй, и в самом деле отошлю его домой — то есть сюда, в имение. Пусть заодно и за новым старостой присмотрит. Если тот, конечно, согласится у меня работать.
А вот и он, кстати. Ночевать ему ближайшие пару дней придётся у меня: в новом доме — ни посуды, ни спального, и печь ещё не топится.
— Ну что, подумал насчёт работы? — спрашиваю.
— Подумал, — кивнул Ермолай. — Согласен. Дом хороший, печь недавно перекладывали, колодец во дворе, опять же, свой. Хозяйства большого не заведу — так, курей, может, парочку… До женского полу я не ходок, но если с кем слюбится — уверен, не обидишь. И ещё… надобно сбор людской устроить в воскресенье, да представить меня народу. Чтобы, значит, уже с полным правом мог вопросы задавать да распоряжения раздавать.
— На заутреню собрать почти всех можно, — рассуждаю я, — кроме хуторских. Тех отдельно звать надо.
— Кстати, по хуторским… есть разговор, — Ермолай понизил голос и бросил взгляд на конюха. — По поводу пасеки твоей…
— Тимоха, иди-ка коней проверь, — приказываю я.
— Будет сделано, барин, — с готовностью отзывается тот.
Хитрец! Знает, что всё равно расскажу ему все секреты.
Глава 13
Едва ушёл Тимоха, как вернулась Матрёна — и пришлось звать Ермолая ко мне в спальню, она же, рабочий кабинет. Кстати, непорядок у меня в доме: комнат свободных хватает — в барском крыле их целых четыре, в одной нынче Пелетина живёт, а остальные стоят без дела. Может, соединить их между собой, расширив апартаменты? Супер идея!
Вот только, боюсь сломать какую-нибудь несущую стену. Впрочем, мастеров ведь нанять можно — не в каменном же веке живём. Но лень… лень меня одолевает. Настоящая, барская. Москва — большой город, заставляла бегать, как савраска: то одно достань, то другое раздобудь. А тут — лепота! Тишина, воздух чистый, время течёт лениво… и я вместе с ним.
— Хорошо у тебя тут… и в селе, и в доме, — произнёс Ермолай, точно в лад моим мыслям. Он неторопливо оглядел комнату — не то чтобы богатую, но опрятную: портреты родителей на стене, икона в углу, занавески чистые, пол натёрт до блеска. Широко перекрестился и, не дождавшись приглашения, опустился на единственный стул.
Я же устроился в полукресле, которых у меня два, и приготовился слушать Ермолая.
— Пробовал я твой мёд, что на хуторе делают, — приступил к делу староста. — Добрый медок. Стал расспрашивать про пасеку… Говорят, новинка у тебя — улья стоят. Слыхал я про такое, у нас в селе тоже пробовали.
— То батюшка мой привёз, перед самой смертью, — припомнил я. — Из-под Чернигова, там у них этот способ давний.
— Знаю, — кивнул Ермолай. — Про то и речь. Улья-то, стало быть, твои, а крепостной твой за ними ходит. Так вот, скажи, барин, сколько тебе от того доходу идёт? А то слышал я, будто возит он мёд в город да продаёт — сам, без твоего ведома.
— Оброк ли, али иное? — бурчу я, шустро лезя в мамины хозяйственные тетрадки, где она записывала доходы, долги и цены на зерно.
Сразу натыкаюсь на запись: «Покупка ульев. Прокопович.» Судя по дате — дело уже после смерти отца было. Значит, мама покупала. Отдала немного: за сорок ульев — сто шестьдесят рублей серебром. Правда, без доставки, но всё равно недорого — я ж видел колодный улей по рублю, а тут штука посолиднее. Ульи в это время — новшество, не у всякого в округе найдёшь.
Нашёл и другую запись: Прохор из Осинок (так хутор мой величают) в двадцать четвёртом году заплатил за улья половиной мёда. Всего, значит, две с полтиной сотни кило вышло. И мёд тот, судя по пометке, продан, а моя
