Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— Затем, что на огне всякая дрянь сгорает. Я так у себя завсегда делаю. Меньше после этого раны гноятся, сам увидишь.

Фрол поглядел на меня с сомнением, но спорить с лекарем не стал. Прокалить так прокалить, барину виднее.

В эту самую минуту дверь у меня за спиной распахнулась, и в перевязочную влетел мальчишка лет шестнадцати. Ученик Фрола, посланный, видать, в аптеку.

— Дядька Фрол! — выпалил он. — Шульц вина не дал! Говорит, без рецепта по форме ни капли, хоть тресни!

— Какого вина? — не понял я.

— Хлебного, — Фрол сконфузился. — Я, ваше благородие, по вашему примеру удумал сделать. Видал, как вы у больных-то инструмент вином протираете. Дай, думаю, и я заведу для своих. А этот сухарь немецкий упёрся.

Вот тебе и раз! Не успел я завести одну привычку, как она пошла гулять по больнице сама. Однако загнулась она на первом же бюрократе.

Я прошёл в аптеку, и Шульц встретил меня строгим взглядом поверх очков. Нетрудно догадаться, что он уже заранее был готов к обороне.

— Господин Салтыков. Цирюльник ваш требует казённое вино без всякого рецепта. Не положено. Вино идёт на лекарства, а не на цирюльничьи затеи, — проворчал он.

— И вы совершенно правы, Богдан Богданович. Кто бы спорил? — сказал я, и Шульц от неожиданности моргнул. Имя его я выудил из больничных разговоров заранее, и оно пришлось кстати. — Без рецепта по форме отпускать нельзя, само собой. Так что дайте, пожалуйста, перо. Сейчас же всё оформлю.

Я взял у него лист, обмакнул перо и вывел рецепт по всем правилам, латынью, как учили. «Spiritus vini» для наружного употребления, при перевязках. Такой-то объём, такому-то цирюльнику для надобностей больницы.

Подписал и поставил число.

Шульц прочитал бумагу дважды, придирчиво, ища, к чему придраться. Но, к моему счастью, не нашёл. Латынь была безупречна, форма соблюдена, и бюрократ оказался побеждён собственным же оружием.

— Вот это иное дело, — проворчал он, отмеряя вино. — С бумагой по форме хоть ведро берите!

Ведро-то взять можно, но пока что злоупотреблять этим делом не стоит. Шульц спорить со мной не станет, а вот от смотрителя рано или поздно прилетит за растрату больничного хозяйства.

Я вышел из аптеки с подписанным рецептом. Антисептику в этой больнице я только что протащил под видом канцелярской бумажки. В этой маленькой битве победа остаётся за мной.

И я для себя отметил очень важную мысль. Мне недавно сказали, будто в Российской Империи бумага сильнее кулака.

Выходит, бумагой же и можно одолеть невежество!

Остаток дня я занимался пациентами, а самого тяжёлого — Авдеева — оставил на вечер. Над ним решил потрудиться, когда в палатах все притихли.

Парню стало лучше, жар отступил, но дышал он всё ещё тяжело, и мне нужно было понять, как идёт дело в глубине его лёгких. Воспаление сидело с обеих сторон. Можно судить и на слух и на глаз, но результат получится грубый. На его основе диагноз точный не поставишь.

Да, всегда можно приложить своё ухо к груди пациента. Способ древний, ещё Гиппократ так слушал. Но сквозь сорочку да и согнувшись в три погибели над койкой, много не разберёшь.

В этот момент меня осенило. Я вспомнил не медицину, а физику. То, как работает звук.

А звук идёт по плотной трубке, не рассеиваясь. Это знает всякий, кто в детстве хоть раз кричал в водосточную трубу. Сверни плотный лист, приставь одним концом к груди, другим к уху. И услышишь то, чего сам никогда не уловишь.

Никакого колдовства, чистая хитрость.

Я едва не рассмеялся над собой. Так забегался, что забыл о простейшем изобретении.

Стетоскоп! Я тридцать лет носил на шее его более продвинутую версию. А ведь его здесь ещё нет и не будет долго. Француз по фамилии Лаэннек свернёт первую такую трубку из бумаги лет через десять, не раньше. И прославится на весь медицинский мир. Что ж, побуду Лаэннеком на один вечер. Почему бы и нет?

Я огляделся. На столе у окна лежали старые скорбные листы, отбракованные. Эти должны выбросить, так что никто не расстроится, если я воспользуюсь ими по своему усмотрению.

Взял плотный лист, свернул его тугой трубкой, примял край. Подошёл к Авдееву, наклонился, а затем попросил:

— Дышите, голубчик, глубже. Не бойтесь, больно не будет.

Приставил трубку к его груди, припал ухом к другому концу.

И мир переменился.

Как же давно я не слышал столь качественный звук!

Лёгкое прослушивалось великолепно. Справа внизу мокрые хрипы, влажные, обильные. Слева повыше дыхание шло чище, воспаление там отступало. Я водил трубкой по груди и впервые в этом мире слышал больного по-настоящему, ясно и подробно, так, как привык за тридцать лет работы в медицине.

Я так увлёкся, что даже забыл, где нахожусь.

— А это что вы такое делаете, господин Салтыков? — раздался голос за моей спиной.

Ох, как же не вовремя…

Я отложил своё изобретение и обернулся.

Глава 7

В дверях палаты стоял Штосс.

Солнце на улице уже практически не было видно — его заволокли тучи. Поэтому мой коллега держал в руках свечу. Видимо, начал вечерний обход пациентов.

И в тусклом свете огонька его лицо мне понравилось ещё меньше, чем обычно. Сколько он там простоял, я не знал. Но полагаю, пробыл он за моей спиной достаточно, чтобы увидеть, как я склоняюсь над чужим больным с бумажной трубкой в руке.

Я выпрямился максимально неторопливо. Резкое движение Штосс мог бы счесть за испуг. Но я немца не боялся.

— Иван Георгиевич, — я приветственно кивнул коллеге. — Поздно же вы засиделись.

— Дела не отпускают, — он шагнул в палату, и взгляд его упёрся в трубку. — А вот вы, я гляжу, заняты делом презанятным. Извольте объяснить, что это у вас в руках?

Я держал трубку спокойно, на виду. Прятать её было бы хуже всякого признания.

— Свёрнутый лист, — ответил я. — Помогает выслушивать грудь больного.

— Лист, — Штосс подошёл ещё ближе, и я заметил, как зажглись его глаза. Нет сомнений, он почуял добычу. — Скорбный лист, надо полагать? Казённая бумага? Которую вы изволите крутить в трубки для своих забав?

Вот и первое нападение. И их, предполагаю, будет несколько. И начал Штосс с атаки через хозяйственный вопрос. Но от этого