Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев
— Эрих, ты преувеличиваешь, — ответила она, позволяя проводить себя к столу. — Но я действительно рада тебя видеть. Давно не были вдвоём.
Они сели. Официант мгновенно появился с охлаждённым рейнским рислингом в серебряном ведёрке. Манштейн кивнул — это был знак, что можно разливать. Вино было ледяным, с ароматом персика.
— За лето, — сказал он, поднимая бокал, — и за то, чтобы оно было долгим.
Мария чуть пригубила. Она всегда ела и пила мало за такими встречами — это была привычка, выработанная годами. Манштейн же, наоборот, заказал сразу много: сначала холодный суп из огурцов с укропом для неё, для себя — большое устричное плато на льду, дюжину «Белон» и дюжину «Жилардо». Потом — для неё лёгкий салат с копчёным угрём, ломтиками авокадо и грейпфрутом, для себя — огромный шницель по-венски с картофельным салатом и анчоусным маслом. На столе уже стояли корзинка с горячим хлебом, масло с морской солью и маленькие мисочки с оливками и маринованными артишоками.
Пока официанты расставляли блюда, они говорили о пустяках: о том, как Манштейн на прошлой неделе был на манёврах под Франкфуртом-на-Одере, как солдаты мучились в жаре, как новые танки Pz.III наконец-то начали поступать в войска в приличных количествах. Мария рассказала, как в секретариате теперь вентиляторы работают круглые сутки, но всё равно душно, и как она купила себе новый вентилятор для квартиры на Курфюрстендамм.
Потом, когда устрицы были съедены (Манштейн управился с ними быстро и с явным удовольствием), а её салат был почти не тронут, она отставила вилку и посмотрела на него прямо.
— Эрих, — сказала она тихо, — в городе говорят о Судетах. И о Данциге. Говорят, будто всё уже решено, будто дивизии только ждут приказа.
Манштейн вытер губы салфеткой, отложил её аккуратно рядом с тарелкой. Посмотрел в окно — во дворе фонтан тихо журчал, отражая свет из ресторана.
— Было решено, — ответил он так же тихо. — Ещё в мае. Мы готовились. Планы были готовы, войска подтянуты, даже транспортные маршруты расписаны до дня. А потом пришёл приказ — всё притормозить. Полностью.
Мария подняла бровь.
— Притормозить? Совсем?
— Совсем. Отменить пока все приготовления. Никто не знает, когда возобновят. Генералы ходят как в воду опущенные. Особенно те, кто уже начал переброску частей.
Она медленно повернула бокал в пальцах, глядя, как свет играет в вине.
— Почему? — спросила она. — Что случилось?
Манштейн пожал плечами — движение было почти беспомощным.
— Официально — ничего. Приказ пришёл сверху, с подписью рейхсканцлера. Но в кулуарах говорят по-разному. Кто-то уверяет, что британцы дали понять: если мы тронем Чехословакию сейчас — будет война. И будто Геринг решил не рисковать. Другие говорят, что это вообще не он — что были какие-то закрытые переговоры, и кто-то из наших дал задний ход. Третьи — что просто не готовы, что промышленность не тянет, что танков мало, снарядов не хватает. Но это всё слухи. Точно никто не знает.
Мария чуть наклонилась вперёд.
— То есть рейхсканцлер… испугался британцев?
Манштейн усмехнулся, но без радости.
— Не похоже. Геринг никогда не боялся громких слов. Он же ещё год назад кричал на весь мир, что вернёт Судеты любой ценой. А теперь вдруг тишина. И самое странное — никто не понимает, временно это или навсегда. Генштаб в подвешенном состоянии. Планы есть, войска есть, а приказа нет. И никто не знает, когда он будет.
Официант унёс пустые тарелки, принёс основное. Для неё — лёгкое филе дорады на пару с лимоном и молодым горошком, для него — огромную порцию венского шницеля, золотистого, хрустящего, с половинкой лимона и горкой картофельного салата с уксусом и горчицей. Манштейн принялся за еду с аппетитом, отрезая большие куски. Мария лишь попробовала рыбу — она была нежная, почти прозрачная.
— А что думают в армии? — спросила она. — Офицеры, генералы?
— Разное, — ответил он с набитым ртом, потом проглотил и запил вином. — Молодёжь рвётся вперёд — считают, что пора действовать, что чехи не посмеют сопротивляться, что британцы побоятся вмешиваться. Старшие — осторожнее. Бек, например, вообще против поспешных шагов. Говорит: сначала нужно экономику подтянуть, флот, авиацию. Что война с Британией — это не прогулка. А Гудериан, наоборот, злится — говорит, что если сейчас не взять Судеты, потом будет сложнее, что время работает против нас.
Он отложил нож и вилку на минуту, вытер руки.
— И самое неприятное — никто не понимает, кто принимает решение. Раньше было ясно: начальство сказало — все делают. А сейчас… Геринг — он другой. Любит красиво говорить, любит парады, но когда доходит до дела — то одно, то другое. То кричит, что через год будем в Праге, то вдруг всё отменяет. И никто не знает, почему.
Мария медленно кивнула.
— А если… если он вообще передумал? Если решил, что без войны можно обойтись?
Манштейн посмотрел на неё долго.
— Тогда это будет совсем другая Германия, Хельга. Совсем другая.
Он снова принялся за шницель. Она лишь поковыряла горошек вилкой.
Потом принесли десерт: для неё — сорбет из манго с мятой и ломтиками свежей клубники, для него — большой кусок венского яблочного штруделя с взбитыми сливками и шариком ванильного мороженого.
— А ты сам что думаешь? — спросила она наконец. — Как генерал. Что будет дальше?
Манштейн откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой.
— Думаю, это затишье перед бурей. Или перед миром. Пока неясно, перед каким. Но долго так продолжаться не может. Либо мы идём вперёд — и тогда всё обретёт хоть какой-то смысл во всех этих манёврах и учениях. Либо останемся на месте — и тогда… тогда я не знаю, Хельга. Армия не любит ждать. Солдаты не любят ждать. А ждать можно только до определённого предела.
Он помолчал, глядя на фонтан во дворе.
— Иногда мне кажется, что мы стоим на пороге чего-то большого. И никто не знает, откроется дверь — или захлопнется навсегда.
Мария посмотрела на него внимательно. За окном солнце медленно клонилось к западу, но было ещё совсем светло. В зале стало тише — многие гости уже ушли, остались только несколько компаний у барной стойки и пара за соседним столиком, тихо говорившая по-французски.
— А если дверь захлопнется, — сказала она тихо,
