Немыслимое - Роман Смирнов
Вариант третий.
Он поднял телефонную трубку. Ждал, пока соединят. Щелчки, гудки, тишина. Москва ответила не сразу — ночь, три часа, но Карбышев знал, что человек на том конце не спит, потому что этот человек не спал ни одной ночи с двадцать второго июня.
— Слушаю, — голос Сталина.
— Товарищ Сталин, Карбышев. Можайская линия.
— Докладывайте.
— Калинин взят. Гот идёт на юго-восток, к Клину. Между Калинином и Клином — ничего, и северный фланг моей линии висит в пустоте на сорок километров. Гот идёт через эту пустоту, в обход. Линию надо продлевать на восток, к Клину, иначе она бесполезна.
Пауза. Сталин слушал.
— Что нужно?
Карбышев оценил вопрос. Не «что вы предлагаете» — «что нужно». Разница: первое предполагает обсуждение, второе — решение.
— Дерево-земляные точки на северном фасе Волоколамского участка. Тридцать штук, на фронте от Волоколамска до Клина, сорок километров. Фронтом на северо-запад. Три наката, пулемётные и орудийные, с бронезаслонками из того, что есть. Ставятся за трое суток. Между ними — траншеи полного профиля, противотанковые рвы, минные поля. Траншеи — двое суток. Рвы — трое-четверо. Мины — сутки.
— Сроки?
— Если начну завтра, через неделю участок будет готов на семьдесят процентов. Через десять дней — на девяносто. Но мне нужны люди.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч. С лопатами.
Тишина в трубке. Карбышев знал, что Сталин считает. Не людей — он их найдёт, Москва в восьмидесяти километрах, и в Москве есть заводы, учреждения, институты, сотни тысяч людей, которых можно поставить в шеренгу и дать лопату. Сталин считает время: сколько дней у Карбышева до того, как Гот дойдёт до линии? Распутица замедляет, но не останавливает. Неделя? Десять дней?
— Люди будут завтра к полудню, — сказал Сталин. — Первые двадцать тысяч, остальные через двое суток. Райкомы организуют, транспорт — Каганович. Инструмент?
— Лопаты, кирки, топоры. Пилы — ручные, двуручные, для брёвен. Лес рядом, рубить на месте. Гвозди — десять тонн. Проволока колючая — сколько есть. Мины — противотанковые и противопехотные, максимум, что можете дать.
— Записал. Что ещё?
— Бетон. Не для дотов — для отдельных узлов. Пулемётные колпаки, сборные, заводского литья. Завод «Серп и молот» может отлить за неделю тридцать штук, если дадите приказ.
— Дам. Ещё?
— Время, товарищ Сталин. Мне нужно, чтобы Гот шёл медленно. Каждый день, который он потеряет на дорогах, — это дот, который я поставлю.
— Распутица работает на вас. И сибирские дивизии. Две идут на Волоколамское направление, будут через пять-шесть дней. Когда придут — займут ваши позиции.
Сибирские дивизии. Карбышев не знал, откуда они, и не спрашивал. Знал одно: позиции без людей — декорация. Доты без гарнизонов — бетонные ящики. Траншеи без пехоты — канавы. Люди превращают всё это в оборону, и если дивизии придут через пять дней, то через пять дней на Волоколамском участке будет не линия на карте, а рубеж, о который можно сломать зубы.
— Понял, товарищ Сталин.
— Дмитрий Михайлович. — Голос Сталина изменился, стал тише, и Карбышев узнал этот тон — тот, которым Сталин говорил с ним в июле, когда приказывал уехать из Смоленска: не командный, а человеческий. — Вы строите третью линию за четыре месяца. Днепр, Вязьма, теперь Волоколамск. Сколько можно?
— Сколько нужно, товарищ Сталин.
— Берегите себя. Инженеров вашего уровня — один.
Карбышев не стал отвечать на комплимент. Положил трубку. Встал. Надел шинель, фуражку, взял планшет. Вышел из барака в ночь.
Холодно. Пар от дыхания, звёзды в разрывах облаков, тишина, которая на фронте кажется подозрительной. Здесь до фронта восемьдесят километров, и тишина была настоящей, мирной, деревенской. Собака лаяла где-то за околицей. Пахло печным дымом и навозом. Деревня Горки, в которой стоял штаб строительного управления, жила обычной октябрьской жизнью: скотина в хлевах, картошка в погребах, бабы у колодца.
Через неделю эта деревня окажется в пятнадцати километрах от линии фронта. Собака будет лаять на разрывы, а не на прохожих.
Утром шестнадцатого Карбышев выехал на участок.
С ним — два инженера из управления, топограф с теодолитом и старшина-сапёр, который знал здешние леса, потому что до войны валил в них лес для мебельной фабрики в Истре. Старшина оказался полезнее инженеров: он знал, где растёт прямая сосна нужного диаметра, где грунт песчаный, а где глинистый, где ключи бьют и подмывают фундамент, а где сухо и твёрдо круглый год.
Карбышев ехал по участку и размечал. Здесь — дзот, фронтом на северо-запад, сектор обстрела триста метров. Здесь — траншея, от опушки до оврага, шестьсот метров. Здесь — противотанковый ров, от дороги до болотца, перекрывает единственный проезд.
Он размечал не на карте — на земле. Вбивал колышки, натягивал между ними шнурок, помечал красной тряпкой место для амбразуры. Каждый колышек — точка, из которой вырастет огневая позиция. Каждая красная тряпка — направление, в котором будет стрелять пулемёт. Он расставлял их, как шахматист расставляет фигуры: не по одной, а группами, чтобы каждая прикрывала соседнюю, и мёртвых зон между ними не оставалось.
К полудню первые грузовики привезли людей.
Они приезжали из Москвы — рабочие с заводов, служащие из наркоматов, студенты из институтов, домохозяйки. Женщины, мужчины, подростки. С лопатами, которые выдавали при посадке в грузовик, и с бутербродами, которые кончались к вечеру. Двадцать тысяч за первый день — Каганович сдержал слово, как держал всегда, когда речь шла о транспорте и людях.
Они выгружались на пустом поле, где утром не было ничего, кроме колышков и красных тряпок, и Карбышев стоял перед ними, невысокий, в шинели, в фуражке, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших объяснять сложное просто.
Объяснял не он. Объясняли инженеры и сапёры, разбитые по участкам: здесь копать, здесь не копать, глубина два метра, ширина полтора, землю на бруствер, бруствер утрамбовать. Карбышев ходил между участками и проверял: глубину — рейкой, ширину — рулеткой, углы — на глаз, потому что глаз у него был точнее рулетки. Если угол траншеи был не тот — поправлял, молча, сдвигая колышек на двадцать сантиметров, и бригадир понимал, и переделывал.
Люди копали. Лопаты входили в суглинок с хрустом, земля ложилась на бруствер, и к вечеру первого дня на поле, которое
