Улыбка мертвеца - Тим Волков
— Ну, рассказывайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку. — Вы сегодня в Бобровке были. Нашли что-нибудь?
Березин оживился, отложил ложку.
— Ой, Родион Алексеевич, такое творится! — начал он горячо. — Мы к столяру ходили, к Егору Смирнову. Тому самому, что третьего дня умер. Вы слышали?
— Слышал, — кивнул Замятин. — Аннушку его недавно схоронили, а теперь и он. Тяжёлое дело. Впрочем…
Гость сделал паузу, невольно привлекая взгляды.
— С другой стороны, может оно и к лучшему?
— Что вы имеете ввиду, Родион Алексеевич? — спросил Березин, уминая пирожок.
— Я человек старый, определённый жизненный опыт имею. Можно мне одну мысль высказать? По поводу этих смертей? Может, они конечно и не правильные, но все же…
— Конечно, Родион Алексеевич, — кивнул Иван Павлович. — Любое мнение ценно.
Замятин отставил тарелку, опёрся локтями о стол. Глаза его, живые, умные, смотрели прямо и пронзительно.
— Я тридцать лет практики имею, Иван Павлович. Всякого насмотрелся. И холеру видел, и тиф, и испанку эту проклятую. Но чтобы вот так — люди засыпают и не просыпаются, да ещё с улыбкой — такого не было. Я всё думал, думал… И вспомнил одну вещь.
— Какую? — подался вперёд Березин.
— Читал я года два назад в «Медицинском вестнике» статью про новую болезнь. В Европе её сейчас наблюдают, в Австрии особенно. Летаргический энцефалит называется. Экономо его описал, кажется. — Замятин говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Так вот, поражает он мозг. Воспаление определённых центров. И один из симптомов — сонливость, переходящая в летаргию. Люди засыпают и не просыпаются.
Иван Павлович слушал внимательно. Да, он знал об этой болезни. Знал, что в Европе действительно фиксируют такие случаи. Знал, что симптоматика бывает разной.
— Но улыбка? — спросил он. — При энцефалите бывает маскообразное лицо, параличи, но не блаженная улыбка.
— А вот тут я с вами поспорю, голубчик, — мягко возразил Замятин. — Поражение мозга — штука сложная. Если затронуты определённые центры, может быть спазм лицевых мышц. Иногда он даёт гримасу, похожую на улыбку. А если добавить к этому общее расслабление, отсутствие страха, покой — может сложиться впечатление блаженства.
Он помолчал, давая словам улечься.
— И потом, — добавил он тише, — не забывайте: родственники видят мёртвого человека и хотят видеть в нём покой. Им легче думать, что он ушёл счастливым. Это психология, Иван Павлович. С ней не поспоришь.
Березин закивал, явно впечатлённый.
— Родион Алексеевич, это же гениально! А я всё думал — отравление, убийство… А это просто болезнь! Эпидемия!
— Не торопись, Николай, — остановил его Замятин. — Это всего лишь версия. Я её высказал, а уж вам решать, проверять её или нет. Может, я и ошибаюсь. Старый уже, память подводит.
Березин повернулся к Ивану павловичу, взглядом как бы говоря — видал, что учитель мой может? Версия!
Иван Павлович сидел молча, обдумывая услышанное. Версия была и в самом деле стройная. Научная. Убедительная. Она объясняла внезапность, объясняла смерть во сне, даже улыбку — пусть с натяжкой, но объясняла. И главное — она снимала самый страшный вопрос: кто убийца? Никого. Просто болезнь.
— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович наконец, — это очень интересное предположение. Но есть одно «но».
— Какое? — Замятин приподнял бровь.
— При летаргическом энцефалите обычно есть и другие симптомы. Температура, головные боли, двоение в глазах, двигательные нарушения. А здесь — ничего. Родственники в один голос говорят: люди были здоровы, ни на что не жаловались.
— А вы уверены, что не жаловались? — мягко спросил Замятин. — Родственники много чего не замечают. Особенно если человек скрывает. А наши люди, знаете, терпеливые. Пока не прижмёт — к врачу не пойдут. Может, у них и были симптомы, да они значения не придавали.
Он вздохнул, потянулся к трости.
— Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.
Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:
— А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие — тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?
В голосе Замятина появились новые нотки — задумчивые, почти исповедальные.
— Вы знаете, Иван Павлович, я тридцать лет смотрел, как люди страдают. Как они мучаются от болей, от которых нет спасения. Как гниют заживо от рака. Как задыхаются от чахотки. Как сходят с ума от сифилиса. Я видел столько страданий, что, наверное, если бы их можно было собрать в одну кучу — они бы гору высотой с Эльбрус составили.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту за окном.
— И знаете, что я понял? Что иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать.
Березин слушал, затаив дыхание. Варвара Тимофеевна, присевшая на краешек стула, вдруг часто закрестилась.
— Родион Алексеевич, что вы такое говорите? — прошептала она. — Смерть — это всегда горе.
— Для живых — да, — мягко ответил Замятин. — Для тех, кто остаётся. А для того, кто уходит? Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой? Тот самый, о котором мы молимся: «со святыми упокой»?
Он перевёл взгляд на Петрова. В глазах его светилась глубокая, спокойная мудрость.
— Вот эти ваши умершие, Иван Павлович. Они улыбаются. Они не мучились. Они просто заснули и ушли. Если это болезнь — может быть, она не такая уж и злая? Может быть, природа иногда дарит человеку лёгкую смерть как утешение?
Иван Павлович молчал, поражённый не столько словами, сколько тоном — спокойным, без тени пафоса или фальши. Замятин говорил как человек, который много передумал и много пережил.
— Но если это убийство? — тихо спросил он. — Если кто-то лишает людей жизни?
Замятин вздохнул.
— Тогда это другое. Тогда это грех. Но… — он помедлил, — даже в этом случае стоит спросить себя: а что движет убийцей? Злоба? Жадность? Или… тоже милосердие? Только извращённое, неправильно понятое?
Он покачал головой.
— Впрочем, я старик, мне простительно философствовать. Прошу еще раз извинить, если мысли
