Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
— Ты же охотой никогда не увлекался, — удивляется сестрица. — А теперь, гляди-ка, патроны собрался делать?
— То не для охоты, — отвечаю загадочно. — Есть у меня одна мыслишка…
И, поколебавшись, рассказываю Полине часть своих планов.
— Баловство это, — кривится она, но быстро спохватывается, и снова цепляет на себя маску добродушной и ласковой сестрёнки: — Ну да коли тебе забавно — делай, братец!
— По мне, так удобно это, — поддержал меня Ермолай. — А то пока набил трубку, пока зажёг… Но выгодно ли дело будет? Тут считать надо: копеечка — лишний расход, и не захочет тот же солдат её тратить!
Молчу, никого не уговариваю — зачем? Сам-то я в успехе дела уверен. Уже в голове прокручиваю, как буду рекламировать новинку.
Думаете, рекламы сейчас нет? Вот и я раньше так полагал! Но оказывается — есть, и много! Вот, например, у Полины в руках коробка леденцов. На крышке — надпись: «Средство от…» — дальше не разобрать, но вроде как от потливости.
А ведь они и понятия не имеют, с какими рекламными ухищрениями вскоре столкнутся! Вот, к примеру, чёрный пиар — штука гениальная. Берёшь и сам против себя статейку в газете заказываешь: мол, зачем нам эти новшества, не к лицу они православному люду, лучше по-старинке, как деды завещали…
А потом — бац! — в другой газетке появляется ответочка: мол, да вы что, господа, это же прогресс, это же будущее! А там, глядишь, в этот срач ещё кто подключится. Оп — и уже вся округа обсуждает новинку: и в светских салонах, и на базаре.
Я их заставлю, если не полюбить, то хотя бы запомнить мой продукт. Папиросная фабрика «Голозадов и Ко»… Чёрт, угораздило же меня попасть! Ну вот что за фамилия такая, а? Представляю, как это на вывеске будет смотреться…
С другой стороны, я теперь барин, а вот Тимоха у нас крепостной. И пока мы втроём чинно обедаем в трактире на почтовой станции, он, бедолага, возится с нашими лошадками. Народ, конечно, не поймёт, если барин из собственного кармана местным за уход заплатит. Да и доверия к рыжему пацанёнку, что тут в работниках, нет никакого. Молод, шустёр, но похоже, что косячник ещё тот. Это видно по надранному уху, которое алеет и призывает внимательнее относиться к предлагаемым им услугам.
— Три копейки всего, — протягивает он руку. — Это с сеном! Свежее! Лошадки ваши довольны будут…
— Изыди, — бурчит мой конюх.
Молодец, понимает, что палиться не стоит — крепостной должен всё сам делать, а не тратить барские деньги. Ну разве что барину так захочется. Но мне не захотелось — пусть пашет! А перекусить можно и в дороге. Репой, например, да квасом. А то, ишь, стервец, растряс меня по ухабам так, что до сих пор бока ноют!
Кстати, деньги у моего крепостного водятся, и я понимаю, что был не прав, сравнивая положение рабов и крепостных. Иные крепостные побогаче барина будут, а у раба в принципе никакого своего имущества быть не может. Так что Тимоха — тип состоятельный по местным меркам. Я у него сдачу, как правило, не забираю, да и время от времени подкидываю монетку-другую на карманные расходы.
Вот и сейчас, вижу — он не репу купил в дорогу, а кладёт в свою сумку что-то похожее на кровяную колбасу. Её мой товарищ просто обожает.
— Алексей, ехать надо, в дороге поспишь, — трясёт меня за плечо Полина.
Ба! Я уснул, сидя на солнышке. Встаю с лавки около трактира и, зевая во весь рот, лезу в карету.
Странный запах я заметил сразу, и видимо, учуял это не только мой нос. Полина, поёрзав, замерла и полезла в одну из своих сумок, что лежали в ногах. Не дамских, разумеется, — обычная дорожная котомка, видавшая виды.
— Ну-ка стой, окаянный! — крикнула она в окошко Тимохе и тот, уже выехавший из ворот трактира, послушно остановился.
Похоже, не только моя задница пострадала от нынешних дорог, но и пузырек моей сестры разбился. И был это, очевидно, спиртовой раствор чего-то, так как в карете остро запахло алкоголем и хлоркой. Пузырек — по виду аптечный. Болеет, что ли родственница?
— Уж не сифилис ли у вас, сударыня, раз сулему с собой возите? — невинно поинтересовался Ермолай, поводив носом.
— То от лихорадки! — вспыхнула Полина, так что даже щёки порозовели. — Как язык-то поворачивается такое спрашивать? Я, между прочим, женщина хоть и вдовая, но не гулящая!
И с этими словами она в раздражении принялась вытаскивать мокрое добро из сумки и перекладывать в другую.
Хм, сулема, то бишь хлорная ртуть действительно продаётся в аптеках. Но зачем она сестре? А ну как болеет в самом деле? Иначе зачем эту отраву с собой таскать? Отраву! Можно ведь и отравить этой дрянью!
Косвенно подтвердилась ядовитость раствора ещё и тем, что Полина сумку выкинула. Пусть она простая, тряпичная и не дорогая вовсе, но человеку рачительному, как моя сестрица, не свойственно выбрасывать вещи без нужды.
— А вот помнишь, шесть лет тебе было, когда мы с маменькой гостили у вас? И ты с гусями дрался? Такой маленький был, а такой смелый. Я этих гусей до сих пор стороной обхожу, дурная и злобная птица, — болтает без умолку Полина.
— Зато вкусная, — бурчу я сквозь сон, неохотно поддерживая разговор.
Чего пристала? Зубы мне заговаривает, чтобы отвлечь от своего косяка?
В Кострому въехали уже в сумерках. Уставшие лошадки плелись из последних сил, но на последний паром мы всё же успели.
Да, это ведь туда я ехал через Ярославль — он, как и Кострома, на левом берегу Волги. А вот обратно путь держали через Нерехту, которая, как известно, на правом. Вот и пришлось платить за переправу — паром, что рядом со Спасо-Запрудненским монастырём, там, где в будущем будет центральный мост.
Нелегко нам дался этот ускоренный марш-бросок из Москвы в губернский городок — лошади устали, люди тем более. Потому и трактир выбрали без разбору — первый, что попался на пути. Как назло, именно он оказался самым дорогим!
Захожу в трактир, а там, в общем зале, где вовсю кутит какая-то
