Улыбка мертвеца - Тим Волков
Он посмотрел на серое небо, на покосившиеся заборы Бобровки, на кресты старого кладбища вдалеке.
«Я на этом берегу. Мои вещи — на том. Переправа разбита. Если я сейчас пойду на станцию, через час я сяду на поезд и через сутки буду в Москве. Вещи потом пришлют. Семашко доложу: эпидемии нет, причина неясна, требуется дальнейшее исследование. Он пошлёт комиссию, возможно даже с лучшим оборудованием. Это было бы разумно. Это было бы правильно.»
Он представил себе этот разговор. Кабинет Семашко, усталое лицо наркома. «Ну что, Иван Павлович?» — «Ничего определённого, Николай Александрович. Восемь трупов, все с одинаковыми улыбками, причина не установлена». — «И вы вернулись?» — «Я вернулся, чтобы доложить что это не эпидемия и боятся распространения этого не стоит. А со смертями, возможно, убийствами, пусть другие органы занимаются. Есть кого допросить. Ту же знахарку с беленой. Или попа пусть ищут».
Вдова учителя Миронова встала перед глазами сама собой. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Её лицо, когда она рассказывала о муже. Фотография утонувших девочек в белых платьицах. Её голос: «Он не мог так с собой поступить».
«Она поверила. Она поверила, что я помогу. Что разберусь. Что справедливость будет. А если я уеду сейчас…»
Он представил, как она узнаёт. Как соседи скажут ей: «А доктор-то московский уехал. Обратно в Москву. Бросил всё». Что она почувствует? Что подумает?
«Вы же доктор. Вы же обещали».
— Я ничего ей не обещал, — прошептал он вслух, сам не заметив.
— Что? — переспросил Березин.
— Ничего, — отрезал Петров. — Идёмте.
Они прошли ещё немного. Мысли не отпускали.
«Врач всегда обещает. Самой своей профессией обещает. Что будет рядом, пока нужен. Что не бросит, пока не разберётся. Это не клятва, это не слова. Это просто работа. Но без этого она не имеет смысла.»
Он вспомнил Егора на пароме. Его лицо, залитое слезами. Его слова: «Душа болит, господин доктор. Душа». И его мёртвое лицо с улыбкой час назад.
«А если следующий будет кто-то ещё? Если там, в городе, уже есть человек, который завтра не проснётся? А я буду в поезде, смотреть в окно и думать о своих реактивах и делах?»
Он остановился. Березин обернулся.
— Иван Павлович? Что-то случилось?
Петров постоял секунду, глядя на кресты вдалеке. Потом мотнул головой.
— Нет. Всё в порядке. Идёмте.
Он зашагал дальше, и мысли наконец улеглись, сложились в решение. Простое, ясное, единственно возможное.
«Я остаюсь. До конца. Что бы это ни было — болезнь, убийца, проклятое место — я должен понять. Не для отчёта. Не для Семашко. Для неё. Для вдовы. Для Егора. Для всех, кто уже не проснётся.»
Он не обернулся на станцию, которая осталась где-то позади. Он смотрел вперёд, на старое кладбище, где, может быть, ждал ответ.
— Иван Павлович, — окликнул Березин. — А вы ведь могли уехать? Сейчас, с этого берега, пока поезд не ушёл?
Петров усмехнулся.
— Мог.
— И что же остановило?
Петров помолчал. Потом ответил тихо, почти себе:
— Работа.
Березин не понял, но переспрашивать не стал.
Они вышли за околицу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, превратилась в размокшую тропинку, вьющуюся между полей, давно не паханных и заросших бурьяном. Слева чернел овраг, на дне которого журчал ручей, справа тянулись жидкие кусты, а впереди, уже совсем близко, виднелись кресты — старые, покосившиеся, чёрные от времени.
Березин шёл молча, но видно было, что его раздирает любопытство. Наконец он не выдержал:
— Иван Павлович, простите за вопрос… вы ведь человек учёный, из Москвы, с самим Семашко работаете. Неужели вы и вправду думаете, что столяра нашего могло… ну, это самое… суеверие сгубить? Что он на кладбище сходил, прикоснулся к чему-то нехорошему и — помер? С улыбочкой?
Петров усмехнулся.
— Суеверие, Николай Иванович, — сказал он, не сбавляя шага, — сгубило не одного человека. И не одну сотню. Люди умирали от страха, от веры в порчу, от того, что им казалось, будто они прокляты. Медицине это известно. Есть даже термин — психогенная смерть. Когда человек так сильно верит в неминуемую гибель, что организм подчиняется.
— Но Егор… он же не производил впечатления человека, который верит в проклятия. Обычный мужик, столяр. Работяга.
— Обычный мужик, у которого умерла жена, — поправил Петров. — Тридцать лет вместе. Дети, внуки. И вдруг — пустота. Знаете, что самое страшное в таком горе? Оно лишает человека защиты. Ту самую броню, которую мы носим каждый день, чтобы не сойти с ума от ужасов жизни. Когда эта броня ломается — человек становится открыт всему. И страху — в первую очередь.
Он помолчал, обходя лужу.
— Но есть и другое объяснение, — добавил он тише. — Более… материальное.
— Какое?
— Споры. Плесень. Грибки. — Петров посмотрел на приближающиеся кресты. — Старое кладбище, заброшенное, сырое. Там, под землёй, за сто лет накопилось много чего. Если вода поднялась, если захоронения подмыло — могли выйти наружу вещи, с которыми живому человеку лучше не встречаться.
Березин побледнел.
— Помню случай… — Иван Павлович невольно улыбнулся. — В сентябре семнадцатого. У нас в Зарном, это под Москвой, размыло реку Темнушку. Старое кладбище, где ещё в прошлом веке хоронили, оказалось под водой. А когда вода сошла — открылись захоронения. И среди них — одно, очень старое, ещё с дореволюционных времён. Там была сибирская язва.
— И что случилось?
— Четыре человека умерли, — жёстко сказал Петров. — Пока разобрались. Местные мужики пошли смотреть, что вода обнажила. Кто-то взял кость на память, кто-то просто потрогал. А через неделю — четверо в гробу. И никакие суеверия тут ни при чём. Чистая бактериология. Ну там конечно история еще так был!
Они подошли к оврагу. Перешли его по шатким мосткам — двум доскам, перекинутым через глинистый обрыв. Березин шёл осторожно, держась за Петрова, и всё косился на тёмную воду внизу.
— И что, — спросил он, когда они выбрались на другой берег, — вы думаете, здесь могло быть то же самое? Что Егор пришёл сюда, вдохнул какие-то споры и…
— Возможно.
Они ступили на кладбищенскую землю. Здесь было сыро, трава росла буйно, но какая-то блёклая, болезненная —
