Фантастика 2026-7 - Алекс Келин
Ты богатая знатная дама, ты можешь себе это позволить. Ты не пойдешь работать письмоводителем, чтобы выжить. Тебе вообще не нужно думать о доходах — о тебе уже позаботились.
Так почему вместо восхищения и благодарности ты еле сдерживаешься, чтобы не закричать?
К чему эти нарочито медленные движения? Боишься схватить яшмовый письменный прибор и швырнуть в окно — чтоб брызнуло осколками?
— Примите мои соболезнования, — негромко сказал Пьер совсем рядом. Элиза и не заметила, как он подошел.
— С-спасибо, — с трудом выговорила она, не оборачиваясь. — И за соболезнования, и за разъяснения. Отец позаботился обо мне, оставив круглой сиротой, дочерью преступника, зато с деньгами и женихом.
Голос Элизы зазвенел, и она выпалила прежде, чем поняла, что лучше бы промолчать:
— Теперь ваша очередь заботиться, так?!
— Так, — кивнул Пьер. — Почту за честь и буду счастлив этому.
Элиза не стала думать о том, сколько вежливой лжи в его словах.
Правда уже давно сказана: «Я не люблю вас, но это ничего не меняет».
* * *
— О дите Божием Петре и дите Божией Елизавете, ныне обручающихся друг-другу, и о спасении их Господу помолимся!
— Господи, помилуй!
Мощный, протяжный голос дьякона. Запах ладана, от которого чуть кружится голова. Рука в руке…
Невеста должна трепетать от радости, предвкушения счастливой семейной жизни, может быть, от страха неизвестности. Наверное. Подруги — пока у нее еще были подруги — что-то говорили об этом…
Элизе было все равно.
Красивая кукла в расшитом платье, преданная всеми, кого любила. Заложница чужой чести.
Отец спасал ее состояние ценой своей жизни — зачем? Неужели на самом деле думал, что так будет для лучше?
Она на секунду прикрыла глаза и представила, что нет ни свадьбы, ни богатого поместья, зато отец рядом.
Богоматерь грустно смотрела на Элизу с иконы.
Мужчины не спрашивают нас, когда идут на смерть за свои идеалы. Они уверены — так будет лучше для всех. Нам остается только подчиниться…
Элиза сморгнула слезу.
Прости, Дева. Ты мудрая, а я никак не могу смириться. Пришла ли отцу в голову мысль, хоть на секунду — как я буду жить? Что случится с барышней Луниной, когда его казнят? Думал ли ты о презрении? О косых взглядах? О том, что я стану прокаженной?
Вряд ли. Дело чести важнее девичьей судьбы.
Подружки… Бывшие подружки. Они пропали мгновенно, в тот самый день, когда было объявлено — господин Лунин совершил покушение на канцлера Империи.
Элиза опустила глаза, смотреть на Деву Марию было слишком тяжело. Теперь она видела только дрожащий огонек свечи в своей руке.
Руке с фамильным перстнем Луниных. Красное поле и клинок. Она настолько привыкла к нему, что давным-давно не замечала. Это последний фамильный перстень. И она — последняя. Второй такой же был на отрубленной руке отца.
Павла Лунина гнала вперед честь.
Холодным ударом в сердце, болью и страхом пришло понимание — кое-что ты все-таки унаследовала. То, что не стереть никакой гражданской казнью.
Долг и честь.
Она не принесет тебе счастья, как не принесла ни отцу, ни Пьеру, стоящему рядом с каменным лицом. Обещание о браке давала не ты, но тебе его исполнять. Свобода? Счастье? Что это такое?
Их придумали не для тебя, Елизавета Лунина.
Для тебя — долг и честь.
— Имеешь ли ты, Петр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пребывать в законном браке с женою Елизаветой, которую видишь здесь перед собой?
— Имею, отче.
— Не обещал ли ты ранее иной жене?
— Не обещал, отче.
…Тебе кажется, или в его словах есть заминка? Крошечная, незаметная, едва различимая?
— Имеешь ли ты, Елизавета, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пребывать в законном браке с мужем Петром, которого видишь здесь перед собой?
— Имею, отче, — негромко, но твердо ответила Элиза. Это был бросок с обрыва, отказ от всего — ради долга. Ради семьи. Пусть и предавшей семьи, но это ничего не меняет. Честь. Остается только честь.
— Не обещала ли ты ранее иному мужу?
— Не обещала, отче. — Этот ответ прозвучал громче и тверже первого.
… Оказывается, у него очень нежные губы…
Когда они вышли из церкви и, по обычаю, раздали милостыню, Элиза — теперь уже госпожа Румянцева — взяла мужа под руку и едва слышно прошептала:
— Простите меня, Пьер. Простите за все. Я постараюсь быть вам хорошей женой.
— Хорошо, Элиза, — так же негромко ответил он, — и я постараюсь быть вам хорошим мужем.
Запах его парфюма уже не казался таким противным. Но она все равно решила завтра же отправиться в лавку, перенюхать все флаконы, предназначенные для мужчин, и подарить Пьеру что-нибудь более подходящее.
Свадебный обед вышел коротким и скомканным. На нем присутствовали только сестра Пьера Ангелина, которая почти все время молчала, и его дядюшка и бывший опекун Густав Дмитриевич. Старший Румянцев произнес пару тостов, посетовал, что родители Пьера не дожили до этого дня и не могут порадоваться за молодых, и откланялся. Ангелина злобно зыркнула на Элизу засобиралась вместе с ним.
Уже смеркалось, а дорога до Гетенхельма займет минимум часа полтора.
Пьер отправился их провожать. Элиза поднялась на балкон второго этажа. Она стояла у ограждения, увитого разросшимся плющом, и пыталась представить, что здесь теперь будет ее дом.
Трехэтажное каменное здание с изящными колоннами на фасаде, опоясанное балконом. Классический особняк в богатой усадьбе, у отца была пара таких же, пока…
Забудь. Не надо.
Лучше разглядывай парк.
Центральная аллея с фонтаном преобразилась по ее приказу. Слуги старательно вымели дорожку, посыпали свежим слоем крупного белого песка. Фонтан почистили, наладили подачу воды, и теперь через края мраморной чаши струился прозрачный водопад, играющий золотистыми отблесками в лучах заката.
Кусты подстрижены, но еще довольно неумело. В монастыре, где из дворянских дочек воспитывали рачительных хозяек таких вот усадеб, Элиза много узнала о парковой зелени. Ветки нужно обрезать регулярно, а не раз в год, формировать силуэт парка…
Ничего. Надо просто поговорить с садовником и навести порядок. Высадить клумбы, убрать кричащую пестроту флоксов, настурций и гладиолусов из палисадника — то, что уместно у дома ремесленника, не годится для дворянского поместья.
Подошла горничная, поклонилась и позвала наверх, в спальню. Элиза кивнула и жестом показала — иди, я скоро.
Новоиспеченная госпожа Румянцева хотела быть полезной. Заняться тем, что умеет, что пристало благородной даме ее положения.
Рыцари доблестью восстанавливают свое
