Настоящий Спартак - Сергей Свой

— Это сердце механизма, — тихо сказал Спартак. — Инженерный корпус и лаборатория на колесах. Никто, кроме моих людей, не подходит к этим повозкам ближе чем на пятьдесят шагов. Никто. Ни твои воины, царь, ни союзники-самниты. Приказ для охраны — убивать любого, кто пересечет черту, без предупреждения и выяснений.

Митридат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было не высокомерие. Это была абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте и готовность на крайние меры.

— Жестко.

— Необходимо, — отрезал Спартак. — В этих повозках — не просто оружие. Это принцип. Принцип, который должен остаться нашим. Рим научился у Этрусков строить дороги, у греков — вести войну, у карфагенян — строить корабли. И использовал всё это, чтобы поработить их. Я не позволю, чтобы то, что даёт нам силу сегодня, завтра обратилось против тех, кого мы пытаемся освободить. Этот принцип не будет распространяться. Ни за золото, ни под пытками, ни по ошибке.

Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отчеканенная монета из стали.

— Ты боишься предательства, — констатировал Митридат.

— Я рассчитываю риски, — поправил его Спартак. — Предательство — лишь один из них. Гораздо опаснее глупость, жадность или простая случайность. Моя система исключает всё это. Полная изоляция. Знание дробится. Леонтий знает одно, Махар — другое. Даже я не знаю всех деталей. И никто не знает местонахождения стационарной мастерской. Она опустела. Всё ценное — здесь, в движении, под охраной людей, которые умрут, но не позволят захватить повозки.

Внизу, у одной из таких повозок, как раз происходила демонстрация этой системы. Агенобарб, с лицом-маской, проводил инструктаж для новых кадров охраны, присланных от союзников — трое от понтов, трое от самнитов. Это был жест «доверия», на котором настояли на Совете.

— Вы здесь не для охраны, — без эмоций говорил Агенобарб. — Вы здесь для того, чтобы видеть, что доступ внутрь закрыт для всех, включая вас. Ваша задача — стоять на внешнем периметре и наблюдать за подходом к внутренним кольцам. Если кто-то из моих людей упадёт — вы не бросаетесь ему на помощь. Вы занимаете его место во внешнем кольце и поднимаете тревогу. Если увидите, что к повозке прорывается кто-либо, включая высших командиров союзных войск, вы кричите единственное слово: «Граница!». Дальше действуем мы. Понятно?

Самниты, гордые и независимые, мрачно кивали. Понтийские солдаты, привыкшие к своей военной иерархии, выглядели озадаченными, но кивали тоже. Один из них, молодой армянин с дерзким взглядом, спросил:

— А если прорывается сам царь Митридат или вождь Мутил?

Агенобарб медленно повернул к нему голову. Его шрам казался темнее в солнечном свете.

— Тогда твой последний крик должен быть особенно громким. Потому что следующее, что ты увидишь, будет летящая в тебя стрела. Царь и вождь предупреждены. Правило для всех. Без исключений.

Армянин побледнел и отступил на шаг.

Тем временем, в глубине обоза, в специально оборудованной повозке с решётчатыми, занавешенными плотной тканью окнами для вентиляции, шла своя работа. Повозка была разделена на отсеки переборками из толстых досок. В одном Леонтий, при свете безопасной лампы-светильника (открытый огонь был строжайше запрещён), взвешивал на маленьких точных весах компоненты. В другом Махар собирал те самые глиняные шары, теперь уже более совершенные — с двумя отверстиями и грубым фитилём из пропитанной селитрой верёвки.

Они работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими, малопонятными для постороннего уха фразами.

— Серы хватит на двадцать «горшков», — сказал Леонтий.

— Древесного уголя — на тридцать, — отозвался Махар. — Но с «водой» проблема. Тара протекает. Нужны амфоры с восковыми пробками.

— Спартак обещал доставить сегодня. Из трофеев после стычки у Грументума.

Леонтий вздохнул, отложив весы.

— Двигаться будем ночью. Вибрация. Всё может перемешаться. Нужно крепление лучше.

— Укрепим, — коротко бросил Махар. — Главное, чтобы эти любопытные союзники не совали нос, куда не следует. Чувствую их взгляды на стенках.

— Их не пустят, — уверенно сказал Леонтий, но в его голосе звучала усталость, не физическая, а душевная. — Система… она надёжна. Но она же и душит. Мы в золотой клетке, Махар. Самой охраняемой в мире.

— Лучше клетка, чем крест, — мрачно философски заметил сириец. — Или чем быть разорванными на части, когда каждый царёк захочет себе нашего огня.

Пока основной лагерь готовился к маршу, вперёд, на разведку маршрута и для связи с подпольем в Умбрии, уже отправилась группа Бренна. Среди них, замаскированный под раненого галльского наёмника, двигался и Дазий. Его миссия была деликатнейшей: не только найти безопасные пути и источники снабжения, но и начать вербовку агентов влияния среди местного населения, недовольного Римом. И, что самое важное, посеять первые зёрна будущего восстания — не силой, а словом, распространяя идеи Совета Трёх и «Конфедерации Свободных Народов».

Дазий ехал на неприметной муле, его лицо было вымазано дорожной грязью, дорогие одежды смениты на поношенный плащ. Рядом, в таком же виде, шагал верный ему нумидиец из людей Старого Вера, знавший все тропы.

— Помни, — говорил Дазий своему спутнику, пока они миновали последний пост спартаковцев, — мы ищем не союзников для битвы. Мы ищем тех, кто может парализовать Рим изнутри в нужный момент. Писец в муниципальной канцелярии, перекупщик зерна, начальник городской стражи, уставший от римского произвола. Их влияние ценнее тысячи плохо вооруженных крестьян.

— А если они предадут? — спросил нумидиец.

— Мы предлагаем им не немедленное восстание, а… страховку, — улыбнулся Дазий, и в его улыбке не было тепла. — Информацию о том, как сохранить жизнь и имущество, когда армия Спартака подойдёт к их городу. И место в новой администрации после падения Рима. Каждый человек имеет свою цену. Наша задача — найти её и предложить сделку до того, как это сделают римляне.

---

В лагере Красса у Луцерии царила иная атмосфера. Не та бешенная активность, а напряжённое затишье хищника, зализывающего раны и высматривающего новую лазейку.

В претории, за столом, Красс слушал донесения. Его лицо стало ещё более замкнутым и жёстким.

— …итак, — говорил Аристон, разложив перед проконсулом несколько восковых табличек, — их альянс формализован. Они называют это «Советом Трёх» или «Конфедерацией». У них общее командование, общие законы войны и, предположительно, договор о разделе добычи. Они готовятся