Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

Сущее и «за», и «до» было ведомо Ему, и Он не любопытствовал. Грешное же ремесло сочинителя предполагает нечто иное: при незнании обстоятельств и невозможности приникнуть к дырочке – выдумывать происходящее за пределами; кстати, это не худший способ познания жизни. Другого мы, правда, и не знали, живя в стране, где всему следовало втискиваться в указанные сверху границы, строго, к тому ж, охраняемые – настолько, что и говорить о них не дозволялось ни в газетах, ни даже в литературе. Собственно, советская литература как раз и была олицетворением этих границ.

В пользу романа

Многознание ума не прибавляет

Гераклит Эфесский

Книги, увы, сопутствуют в жизни далеко не всем. И не всякие книги. В последние годы стало особенно заметно, как, пренебрегая художественным словом, бывшие читатели стали обращаться к мемуарам, документалистике, вообще – к прикладной литературе: то ли мода пришла, то ли человек измельчал, но они искренни в своём новом пристрастии, объясняя, что там, мол, всё подлинно, одни случаи из жизни, – не ведая, что как раз там автору всего легче покривить душой, пусть и ненароком, и что лишь против собственного вымысла, в романе, согрешить невозможно (в романе? – но я для краткости и всякую художественную прозу стану здесь именовать романом).

Спрос рождает предложения, и многие издатели охотно берутся за сочинения, имеющие документальную основу. Стоит в аннотации упомянуть, что в основу сюжета положен действительный факт – и произведение повышается в цене: ему словно бы присвоен пресловутый знак качества, хотя на самом деле для романа клеймо «Основывается на действительных событиях» является верным признаком неудачи. Оно значит только, что автор, скованный в своей работе некими общеизвестными фактами и мнениями, не мог полностью выразить себя.

Мне вовсе не хочется клеймить здесь научно – популярную или документальную литературу как таковые. Без них молодые люди вступали бы во взрослый мир недорослями. В молодости хочется знать всё – вот и хорошо бы читать всё подряд, накапливая знания, чтобы потом пристроить их к какому – нибудь делу (непременно – к делу, потому что трудно понять энтузиастов – эрудитов, без устали пополняющих свой ум новыми данными, но не умеющих обратить их на пользу кому бы то ни было). И хорошо бы потом вовремя остановиться.

От автора популярных текстов, неспециалиста, неловко требовать скрупулёзного знания предмета, да он и не знает, он же как правило не специалист в нём, и у него где – нибудь да вкрадётся неточность, что – нибудь он да упустит, что – нибудь да приукрасит. И это не вся беда, гораздо хуже, что чтение прикладных сочинений, тем паче – газет, не только не требует работы воображения, но и гасит его за ненадобностью; оно включается лишь при чтении художественных текстов. Здесь, кстати, лежит и объяснение того, что многие к старости вдруг начинают не в меру интересоваться мемуарами в ущерб роману, словно фотографиями – в ущерб живописи: просто с годами воображение угасает, и воспринимать искусство становится не под силу. При этом степень достоверности чужих припоминаний бывает несущественна, ведь они читаются в возрасте, когда добытые факты всё равно уже не используешь с толком.

Тут, впрочем, всё связано одно с другим, и живое воображение не только необходимо для восприятия художественных текстов – оно ими же, в славной компании со сказками и детскими играми, рождено и развито. В конце концов, на чём мы все выросли? Да именно на романах и выросли… Ну, хорошо, отступлю на шаг назад: на художественном письме. Оттого что сказки, рассказанные нам бабушками, оттого что и они суть художественная литература и романы.

Нынешних детей не оторвать от телевизора, хотя отказ от книжки ради готовых картинок мультика – это погибель в зародыше всякой фантазии. А когда – то (я обращаюсь к собственному далёкому, довоенному детству) всё начиналось с бабушкиных сказок. Не было на свете телевизоров, мультфильмы в кинотеатрах были совсем не частым удовольствием, а вот домашние сказки рассказывались ежедневно, и детям приходилось, слушая, каждому по – своему представлять себе то Кощея Бессмертного, то Царевну – лягушку (между прочим, не такое это простое дело – не имея образца…). Потом, по мере взросления, на смену устным сказкам приходили книги, и труд воображения усложнялся и уже никак не мог быть исключён. Но смею утверждать, что он начисто исключается при рассматривании на экране движущихся картинок: ну, бежит кошка за мышкой…

Здесь надо бы срочно оговориться: меня могут посчитать ярым противником кинематографа; в действительности ж я большой его любитель. Всему, однако, своё место и время.

Что же до необходимости всем читателям, какие есть, разжиться воображением, то я приведу лишь несколько фраз из прозы классиков (чтобы не приводить в пример вообще всю их прозу), которые трудно или даже нельзя было бы понять, если не напрягать воображение; в буквальном исполнении они совершенно теряют смысл. Вот они:

..выходя… оставлял сапоги в сенях и отправлялся вновь на собственной подошве.

…имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.

…то, что было грязно, так и оставалось грязным, не принимая привлекательной наружности.

…по стенам поднимали ножку балетные снимки.

…Они говорили мало, говорить было слишком темно.

…тяжёлый, словно всею жизнью наполненный гроб.

И так далее. Объяснять метафоры никогда нет смысла. Просто над каждым из приведённых отрывков, надо задуматься хотя бы на секунду, сравнить с чем – то своим, вообразить ситуацию.

Сегодня принято считать, что современные дошкольники как раз благодаря телевидению знают больше, чем прежние ученики, одолевшие, скажем, начальный курс; не спорю, это так, но и не совсем так, потому что разглядывать изображение – вовсе не то, что задумываться над фразой. Беда же в том, что кино с его готовыми картинками (и телевидение, естественно, но я опять буду пользоваться общим термином) предъявляет к воображению довольно скромные требования, и зрители постепенно привыкают обходиться почти без оного; им больше не нужно выдумывать своего Кощея, если его портрет уже всем показали на экране (я имею в виду только зрительный ряд фильмов, но не диалоги,