Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин
Мне показалось тогда, что это такая «девочкина» поэзия. Отчасти так оно и было. Я подумал тогда: это ещё не та Анна Ревякина, которую мы знаем теперь как голос Донбасса. Ещё я подумал, что война, при всём своём ужасе, за год сделала из легкомысленной поэтки – трагической силы поэта.
…Книга «Герои» итожит весь пройденный Ревякиной путь, перед нами – её избранное.
И вдруг понимаю: а я ведь ошибался тогда, в 2015 году, читая её юношеские стихи. На самом деле она уже была той самой Ревякиной. В ней уже тогда прорастал большой поэт.
Она и доныне осталась девочкой, девушкой, женщиной, женой, матерью – но при этом вышла на рубежи куда выше земных.
Помните, как Блок ругался (на одну поэтессу): она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо – как перед Богом.
В случае Ревякиной и речи не идёт о том, что она пишет «как бы перед мужчиной». Ну разве что в тех случаях, когда она к мужчине обращается напрямую.
Более того, она допускает признание, скорей, мужское, чем женское: «Свет мой, знаю, ты считаешь, я пишу стихи так, словно не умею любить. / Но я только так и умею писать о любви…» И это ей идёт: как поэту.
Она начинает, казалось бы, с самого малого (так и надо) – и вдруг, как воронка, накручивает, накручивает, накручивает обороты, – и вот уже несутся, мелькая, судьбы, города, эпохи, страсти.
Но вдруг вода останавливается – и ты видишь отпечатанную, как муха в янтаре, человеческую судьбу. Проговорённую человеческую боль. (И для этой боли нашлись выверенные слова!)
Ревякина, конечно же, мастер – в сугубо литературном смысле.
Для больших тем и больших трагедий – нужны большие профессионалы. Пережитая боль, увы, не делает никого поэтом.
Ревякина, как поэт, отлично оснащена. У неё безупречное чутьё на слово, на ритм, на рифму; она обладает редким умением допускать совершенно неправильные, «плохие» рифмы – которые не режут ни глаз, ни слух. Поверьте, это умеют только профессионалы самой высокой пробы.
Обратите внимание, когда станете читать: какое разнообразие поэтических размеров, интонаций, самих механизмов стихоcложения в этой книге – и никакого подражательства даже в самых ранних текстах.
Нет: некоторые, конечно, скажут, что вот эти, походя зафиксированные женские страсти в первой половине книги напоминают Павлову, или Полозкову[60], или кого там. Но, во-первых, напоминают – и ладно, а во-вторых, когда проходишь эту книгу до конца – все аналогии забываются, отменяются, аннулируются.
Читая эту книгу, физически чувствуешь, как же сильно, как мучительно Ревякина не хочет писать о войне. Как избегает этой темы. Как боится, а то и стыдится её.
И вдруг происходит неожиданное: война словно бы начинает проговаривать себя сама. Не через описания бомбёжек, людей с оружием, бронетехники – а через маленького человека, прошедшего сквозь огромную беду.
Зная про себя, какой она достигла силы, какой точности в слове, Ревякина может себе позволить сбросить всякий пафос и спокойно признаться:
Я всего лишь девочка из Донецка,
я степные вирши над дикопольем,
я молчу и кутаюсь в шарф, как в средство
от всякой боли.
И во мне растёт то, что станет речью.
Так порой восходит звезда, мигая
в чёрном небе, – красная, пятиконечная.
И живая.
Ревякина и есть та самая звезда русского слова, взошедшая в чёрном, в осиянном небе Донецка.
Она светила все пресловутые «восемь лет» первой донбасской войны, а когда война пошла на новый срок – свет её преумножился.
Впрочем, даже если б она остановилось на достигнутом в данной книге уровне: у неё уже всё получилось.
Но она – не остановилась.
Анна Ревякина: «Бог любит тридцатилетних»[61]
Иные думают так: для того, чтоб писать хорошие стихи о войне, – нужна любовь к Родине.
Но любовь к чему бы то ни было – не пишет стихов сама по себе. Ей вполне достаточно того, что она – любовь; она и молча может любить.
Сама по себе любовь к Родине не может, например, воевать. Потому что воевать – надо учиться; это, знаете, сложное дело.
Равно как и любовь к Родине не может играть на скрипке. Хоть ты улюбись вусмерть – скрипка тебе не поддастся, и божественной музыкой с тобой не поделится.
Для того, чтоб написать хорошее стихотворение, – нужен слух на слово, нужна чуткость к языку.
Для того, чтоб написать хорошее стихотворение о любви к Родине – нужны и слух, и чуткость, и необычайное чувство такта.
Для того, чтоб написать хорошее стихотворение о любви к Родине и к людям во время войны – нужен огромный дар.
Дар, который не меньше, а больше человека.
На войне люди приносят в жертву единственное, что у них на самом деле имеется, – свою жизнь и свою душу.
Душа – даже больше, чем жизнь.
Никто ещё не рассказал нам, что происходит с душой после того, как ты стреляешь в других людей и попадаешь в них.
И всё равно, не зная исхода, люди идут на этот абсолютный риск.
Проливать свою и чужую кровь – риск превеликий.
Расстаться со всею своей плотью разом, в миг, – риск страшный.
Но рискнуть самой своею душой, всем её необъятным будущим, – риск непомерный.
И чтоб говорить об этом вслух, чтоб писать об этом, – нужно осознавать те невероятные ставки, о которым мы говорим.
Не трещать трещоткой, не грохотать барабаном, не плодить банальности.
Но – говорить так, будто ты пеленаешь каждое слово, как дитя. Будто ты выкармливаешь его, как дитя. Будто ты растишь его на огромное будущее – во славу Бога и на глазах Его.
В этой книге перед нами не просто стихи, сделанные на предельном уровне мастерства. Лишённые всех тех ложных приправ, которые иной раз кажутся почти неизбежными: переизбытка пафоса, общих мест, красивостей, жеманства, дидактичности.
Здесь – сама подлинность.
Здесь каждое слово пульсирует голубой жилкой под самой кожей.
Читаешь – и по-настоящему боишься, и сердце дрожит: а вдруг автор оступится? Ведь по такому канату идёт! Над такой пропастью!..
…Я знаю поэта, написавшего эти стихи. Знаю его – с того самого 2014 года. Знаю всех людей, которым она посвящена. Слишком давно знаю всех их.
Но всё это не имеет никакого значения. Это что-то из разряда: «…а я лично знал того парня, что водрузил флаг над освобождённым русским городом…». Да, ты
