Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин
…Неизбежно возникает вопрос: а за кого книжка-то, «за красных или за белых»?
Ответ простой: Шаргунов – писатель-гуманист, как учили. Поэтому он – за убитых.
В романе не просматривается никаких симпатий ни к организаторам противостояния, Руцкому и Хасбулатову, ни, тем более, к противоположной стороне. Инициаторы бойни присутствуют исключительно в качестве фона: среди персонажей их нет.
Хотя, быть может, и не помешали бы.
Аутист
Илья Кочергин: «Запасный выход»[52]
Кочергина я знаю, едва не написал, – «с детства».
Мы начинали вместе, были одним поколением: Кочергин и Денис Гуцко, я и Шаргунов. Сенчин начал чуть раньше, Садулаев – чуть позже.
Прекрасную жену Кочергина тоже знаю. Предупреждая вопрос: а при чём тут жена? – отвечаю: повесть «Запасный выход» – автобиографическая, главные герои там – сам Илья, его супруга Любка (он так её называет в книге) и мерин Феня.
Также там эпизодически действуют поэт Василий Нацентов, которого я тоже знаю, и неназванный скопинский театральный режиссёр Владимир Дель, которого я знаю очень хорошо.
Действие происходит накануне 2022 года, переваливает через тот самый февраль и длится ещё несколько месяцев, до лета. Есть ли там о войне? Расскажу ниже.
Место действия: Рязанская область, где москвич Илья Кочергин своими руками построил дом.
Согласно сюжету повести, единственный сын их вырос и поступил в институт. Жена тем временем ведёт психологическую практику.
Завести второго ребёнка они не решились, однако, дабы наполнить чем-то жизнь (Илья не скрывает, что ранее имел проблемы с алкоголем), Кочергины заводят лошадь. Собственно, Феня и есть тот самый «запасный выход».
Автор добродушно, временами весьма остроумно рассказывает, как складывается их жизнь, так сказать, втроём с мерином.
…Писательство так и не стало полноценной работой для Кочергина; ныне, как мы узнаём из повести «Запасный выход», он зарабатывает на жизнь, составляя путеводители для туристов. Какую-то прозу Илья время от времени пишет, но её публикации проходят почти незаметно для широкой публики.
Книжка эта у него (за четверть века) – шестая; я их все или почти все читал. У Кочергина своя, негромкая, ни на кого не похожая манера повествования; как по мне – совершенно очаровательная. При иных обстоятельствах и в какой-то другой (я говорю о состоянии умов) стране – он вполне мог бы иметь популярность.
Я общался с четой Кочергиных в середине «нулевых», но с тех пор, за двадцать лет, мы не виделись ни разу.
Илья пришёл в литературу с «биографией»: в девяностые он семь лет работал в Сибири лесником (как в своё время писатели Александр Проханов и Олег Ермаков), охотился, пересекал конным, пешим и по воде такие пространства, что большинству из нас не увидеть и на картинках.
При том у Кочергина, помню, имелась одна удивительная черта: он был начисто лишён всего этого нарочитого, брутального флёра (и в жизни, и в прозе) – а о нетривиальных событиях своей жизни рассказывал как о чём-то, в сущности, обычном, отчасти забавном, и в целом – простом. Ну, был. Ну, видел. Ну и что.
Не сказать, что Кочергин – автор «про природу», но всё равно – в самом широком смысле природа вокруг него была ему всегда интереснее, чем описание «себя внутри природы».
Но если речь всё же заходила о себе, Кочергин неизменно понижал пафос.
В новой книге он остаётся верен всё той же своей манере. И это, на самом деле, по-настоящему забавно – когда Илья снисходительно издевается над самим собой.
«Отец… был чудесный советский мачо поколения Высоцкого и Визбора. Азартно двигал науку, жил в полную силу, хорошо дрался, ходил в туристические походы, состоял в партии, возился с аспирантами, как с родными детьми, и верил в людей.
…Помню, отец частенько хватался за голову и спрашивал маму: почему у них, у нормальных родителей, вдруг растёт дурачок?»
«Я рос в полной семье в большом парнике. Или, если кому-то нравится, можно назвать это время и место не парником, а теплицей или оранжереей. В ней поддерживалась одинаковая температура, в ней не было ни Бога, ни выбора, ни других неприятных вещей, которые могут навредить всходам или нежным орхидеям. Тишина, неизменность температуры и правил, искусственная подсветка. В таких условиях даже пораженческие и слабые здоровьем дети (такие как я) хорошо подрастают».
«Я согласен быть аутистом, если точнее, человеком с лёгкой формой РАС (расстройство аутистического спектра) – такой приговор мне вынесла Любка. С меня меньше спрос, жена вынуждена мне больше прощать. Иногда, правда, я устраиваю бунт и яростно отказываюсь от этого диагноза. Потом очень быстро сдуваюсь, потому что так удобнее и ответственности меньше».
В числе прочего, без малейших усилий, Кочергин признаётся в том, что, по большому счёту, забыл, как обходиться с лошадью. В ожидании скорого приобретения Фени лирический герой лихорадочно читает всю подряд литературу о лошадях (от древних эпосов до специальных пособий).
«Мне трудно понять тех, у кого глаза смотрят в разные стороны, а не вперёд. Тех, кто ходит, опираясь на два сросшиеся пальца. Тех, у кого зубы растут всю жизнь.
Тех, у кого, согласно представлениям многих людей, душа не бессмертна, а подобна искоркам костра, поднимающимся в ночное небо и гаснущим.
Они для меня совершенно иные».
Всё это, повторяю, пишет человек, который в своё время способен был выжить в тайге: прокормить себя там, найти и организовать ночлег, не замёрзнуть. Который терялся в дебрях и находил обратный путь. Который охотился на крупного зверя, разделывал его, готовил, вялил. Который ловил браконьеров. Который умел пользоваться оружием. Не только поставить палатку и построить шалаш, но и дом возвести в одиночку.
Руки ведь откуда надо растут у мужика! Впрочем, человек, который всего этого не умеет, может, и не стал бы о себе писать подобным образом. А Кочергину – всё равно. Это в нём, конечно, симпатично.
Мне нравится и проза Кочергина, и сам он в былые времена вызывал у меня чувство, родственное восхищению. У него были такие покорительные интонации рассказчика, такая открытая улыбка.
Наверное, я достаточно сказал о том, что мне нравится, – и теперь перейду к иным тезисам. Заранее оговорюсь, что далее последуют размышления исключительно личного толка, которые литературных вопросов в целом не касаются.
Если вы хотели окончательно определиться с оценкой данной повести, твёрдо скажу: отличная вещь. После неё в книге помещены ещё три рассказа – и они тоже, каждый по-своему, прекрасны. И написаны примерно о том же: иронический человек
