Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин
Да не обидится на меня автор, но мне кажется, что она наделила главного персонажа повести – донецкую девочку Катю – своими чертами. Даже внешне. У них (у автора и героини) и день рождения общий – в мае.
Просто Катя росла на 20 лет позже автора – в «десятые».
Но, как выяснилось, всё мало изменилось, и оптику менять пришлось не сильно.
Кажется, я понимаю, почему.
Донбасс – в том виде, в котором я его застал в 2014 году, – во многом оставался удивительным сколком советской эпохи. Сталинские проспекты, шахтёрская стать людей, красные флаги, известное рабочее прямодушие, митинги на площади Ленина – всё это столкнулось с оголтелым, пошлым правобережным «западничеством», которое Донбасс не принял на сутевом уровне. На уровне рабочего советского воспитания.
Конечно же, и в Донбассе было много иного замешено, но главное всё-таки взросло на этой постсоветской закваске.
В Донбассе словно бы случился отсроченный в 1991 году бой. Бой за выбор – остаться верными себе или, голося от счастья, понестись в Европу. На самом деле: не в Европу, а в слив, да со свистом – как сливается грязная вода в клокочущей раковине.
Этой борьбе и посвящена, охватывающая десятилетие с 2013-го по 2023 год, книга Валерии Троицкой.
Главные герои её – донбасская семья. Отец (Олег Ковалёв, совестливый работяга прежней выделки, любит советские песни), ушедший в ополчение сразу, как началась «Русская весна». Его жена и антипод – Лариса. Их дети Катя и Роман.
Когда грянула война, Лариса, чтоб «уберечь» (как она сказала) сына, уехала в Полтаву. Катя, у которой и так с матерью отношения были тяжёлые, осталась с отцом. Семья распалась. Зримая метафора Украины как таковой.
А дальше в книге всё, как и было в жизни: Донецк восемь лет жил под канонаду. За эти годы Катя из подростка обратилась в молодую женщину. Когда началась СВО, в феврале 2022-го, она пошла медсестрой в больницу.
«Эта жизнь состояла из запаха хлорки и хозяйственного мыла, пятен крови на кафельном полу и едкого дыма мужских сигарет, заполнившего всю больничную лестницу, из стонов раненых и дрожащих голосов их матерей, которые с трудом дозванивались до их отделения со всей России. Улыбчивые донецкие ребята, с детским удивлением смотрящие в потолок после операции, словно не верящие в это чудо: живы. Светлые парни из Иваново и Рязани, которые смешили её во время перевязок, а глаза у них были сырыми от нестерпимой боли. Простые дядьки из сибирских деревень со сказочными, волшебными для Кати названиями. Скромные буряты, с тихим достоинством благодарившие её после каждого укола. Бородатые горцы, которые уважительно называли её „сестра“. Татарские мужики с хитрыми и добрыми глазами, которые, казалось, видят Катю насквозь. И прекрасно понимают, как она до сих пор боится вида крови».
Троицкая пишет о своей героине: «Катю спасало её детство, её драгоценные книги: „Три толстяка“, „Дикая собака Динго“, „Белый Бим Чёрное ухо“. Она вспоминала сами тексты – целыми главами наизусть, или прокручивала в голове старые советские фильмы. Так её сознание постепенно успокаивалось».
Здесь автор снова проговаривается о самой себе. Или, если взять шире, – о великой инерции советского проекта и советской культуры, спасающей сознание людей даже после гибели СССР.
Между «Русской весной» и СВО Катя Ковалёва успела поступить в институт, на филфак. Защищалась она… ну, конечно же, по советской прозе тридцатых.
…Что скрывать: для меня встреча с книгой Троицкой была негаданной радостью. Оказывается, и в следующем за моим поколением есть люди, разделяющие мои ценности. Оказывается, это не только мои ценности, а – наши. Оказывается, мыслящие постсоветские дети способны вырасти и, говорю без пафоса, сцепить распавшиеся, казалось бы, времена. И писать не про личные травмы (которых у конкретной Валерии Троицкой, боюсь, более чем достаточно) – а про травмы нашего Отечества.
А это куда важнее. И куда больнее.
Вдвойне удивительно, что у Троицкой (которая вообще-то историк и театральный критик) – это первый опыт прозы. Она никогда не писала книг!
И, с места, сделала образцовую русскую советскую прозу.
В её повести есть только один серьёзный минус, который никто не видит (я прочитал всю критику по этой повести), а я вижу; просто потому, что это касается меня напрямую.
Там отсутствует реальный Донецк.
Действие книги происходит в Донецке, а конкретного и любимого мной города – его примет, его площадей, набережных, кафе и мостов – нет. Прожив там три наиважнейших года моей жизни, я просто не мог этого не заметить.
Но, быть может, указанный недостаток поправим. Главное в книге – сделано, а отсутствующие детали можно дорисовать.
Кстати, знаете, что Катя ответила той самой круглолицей женщине с круглыми глазами за круглыми очками? Когда та спросила её – а чего вы из своего Донецка не переехали в Россию?
«– Потому что мы русские! – радостно ответила Катя.
– И что? – злым взглядом царапнула её собеседница.
– Мы ленивые, – улыбнулась она. – Мы ждали, когда граница сама передвинется к нам».
Донецка в книге, может, и нет, – а донбасские люди точно есть.
И вот они пришли в русскую литературу – переполненную «манагерами», психопатами, беспонтовыми понторезами, рублёвскими жёнами, кипучими носителями высосанных из пальца травм, и всякой прочей шелупонью, временно выдававшей себя за главных персонажей отечественной словесности.
Но главные персонажи – не они.
Книга, которой ещё нет
Антология прозы и поэзии участников СВО «Жизнь за други своя»[46]
Догадываюсь, что именно стоило бы по поводу этой книги сказать.
Конечно же, прежде всего, напомнить, что Великая Отечественная дала русской литературе невероятный феномен: лейтенантскую прозу.
Перечислить те славные имена: Виктор Некрасов, Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, Константин Воробьёв. Какие замечательные книги они написали! Какими удивительными они были мастерами…
Между прочим, у нашей лейтенантской прозы нет аналогов в мире. Да, появилось после Второй мировой несколько военных писателей в Англии, в Германии, в Польше – но они не создали никакого хоть сколько-нибудь заметного направления.
Потому что, в числе прочего, воевали мы – лучше и больше всех. И война досталась на долю нашу – самая страшная.
А советская военная поэзия? Александр Твардовский, Михаил Луконин, Павел Шубин, Юрий Левитанский, Семён Гудзенко, Михаил Матусовский, Николай Старшинов, Юлия Друнина…
У нашей военной поэзии тоже аналогов в мире нет. Есть несколько славных офицерских имён в
