...Когда рассеялся лирический туман - Игорь Александрович Дедков
У перспективных современников — своя глубокая сосредоточенность. Не на чем-то «трудно уловимом», ускользающем от четких определений, а на сугубо конкретном, твердо определимом, поистине реальном и реальнейшем. Это предкам снились «золотые сны», за горами — райские долины; сны развеяны и не вернутся, вот — реальность с ее реальными возможностями, и мы в в ней — первые реалисты.
Если мысль нового реалиста не занята любовью, то она отдана служебным страстям.
Основные варианты страстей: освобождается место непосредственного начальника; оно может вот-вот освободиться; оно освободится быстрее, если начальник пораньше уйдет на пенсию; еще быстрее, если его легонько подтолкнуть, если ему вовремя помочь. В связи с этимз подталкивать или не подталкивать? участвовать в подталкивании соединенными силами или не участвовать? ну, а в итоге — назначат или не назначат? Хорошо бы назначили, но подталкивать все-таки нехорошо...
Станислав Рябов отказывается подталкивать. Он благородный человек. Афиноген Данилов отказывается подталкивать. Он тоже благородный человек. Их пока никуда не назначают, но нет никаких сомнений, что назначат позже. Непременно. Такие они подходящие для назначения.
Константина Морозова (С. Рыбас, «Варианты Морозова») уже назначили. Он этого почти не хотел, никого не подталкивал, место освободилось само собой, он почти не думал: назначат — не назначат? И все-таки жизнь в романе вертится вокруг назначения.
Любопытно: в трех романах главные события в области Дела нанизаны на один и тот же стержень. Борьба за повышение, за новую должность — в других конфликтах этим героям участвовать не дано. Видимо, и конфликтов никаких больше нет. Исчерпаны.
Горный инженер Морозов, пожалуй, тут наособицу; он серьезный молодой человек, и Дело для него еще кое-что значит само по себе; во всяком случае, это не туманная даль на окраине сознания, поглощенного очередной любовной интригой.
Новые реалисты борются за должности, радуются успеху своих «блестящих» лекций, статей, рассказов.
Хорошо бы порадоваться вместе с ними. Да вот беда: неоткуда взяться вере в необходимость этих должностей, всего этого федулинского НИИ, этих лекций, рассказов, статей...
Чего ради переживать призрачное Дело?
Стоит ли радоваться тому, что рассказ юного Виктора Саласова (В. Мирнев, «Первый приезд») напечатан и что это событие, по мысли автора, предвещает герою славную литературную будущность?
Про что тот рассказ? — не спрашиваем. Спрашивать про это — дурной тон и отсталость. Важно, что напечатан. Кроме того, нам открыто более серьезное: тайна рождения рассказа, тайна творческого акта.
Вот она, тайна: «В голову наплывом приходили сюжеты, и он (Саласов. — И. Д.) писал, стараясь вылить на бумагу свои чувства, мысли... Часто, сидя в троллейбусе и читая какой-нибудь роман, ему вдруг до слез хотелось писать».
«Вылить» чувства, сюжеты «наплывом»... Но Саласову простительно» он — начинающий...
Другой герой В. Мирнева — столичный журналист Сергей Мирошин («Дом на Северной») — объясняет деревенским родственникам, как пишутся статьи: «Берем сам факт уборки. Привлекаем статистику, потом разбавляем немного лирикой, вставляем в рамку — к готово».
Ирония? Шутка? Но и на правду похоже. Известно, что Мирошин «материал давал быстро и именно тот, необходимый позарез в данный момент, в данном... миттельшпиле». Сообщается, что ему «доверяет начальство» и что уже несколько лет он собирается «заняться серьезной литературой, писать художественные очерки о шоферах, их правах, быте».
То, что необходимо позарез в данный момент... В старину говорили: «чего изволите». Славе богу, думаешь, что у Мирошина до «серьезной литературы», то есть до «художественных очерков», руки так и не дошли.
А что, думаешь дальше, может быть, и статьи Рябова слывут «блестящими» потому, что всегда поспевают к моменту, в самый раз, когда нужно «позарез» и т. д.? Может, и все другие труды преуспевающих талантливых реалистов — таковы? Для каких-либо иных предположений серьезных оснований в текстах-то нет!
Скорее всего, никаких «серьезных оснований» ни для тех, ни для иных «предположений» здесь и не должно быть. Не предусмотрены. Не тот замысел. Не то в фокусе. Не то на стеклышке под микроскопом.
В «Портрете и вокруг» В. Маканина много говорят о мытарствах сценаристов: трудно пробиться, подняться, сохранить себя и свое. Но что кроется за этим «своим» — не понять. Это как бы второстепенно. На самом-то деле это и есть главное. Роман, который мог бы сказать о главном, говорит о чем угодно, только не о нем. Вроде бы полагается переживать за героя, который отказался от «своего» ради преуспеяния, но не переживается: мы так и не узнали, было ли от чего отказываться?
Читая о сходных ситуациях у Ю. Трифонова, мы всегда знаем, чем занят герой, чем конкретно, почему и что ищет, что доказывает, и эта особенность его занятий во многом определяет его место в обществе, степень успеха или степень поражения, ведущие черты его личности, его конечную нравственную оценку.
В повести В. Маканина «Отдушина» действуют: математик Стрепетов, доктор наук, «боготворимый» студентами Московского университета, участник симпозиумов в Париже и т. д.; мебельщик Михайлов, модный в столице конструктор «стенок», шкафов и т. п.; поэтесса по имени Алевтина (в тридцать один год — три книжки стихов, четвертая — на выходе, выступает с успехом в клубах, на телевидении и т. д.).
Действие выражается в том, что блестящий математик и блестящий мебельщик притязают на любовь и дружбу даровитой поэтессы. Обманутые жены, располагаясь в затененной глубине сцены жизни, образуют нечто вроде фона для происходящей высокоинтеллигентной борьбы.
Если бы Алевтина была мойщицей посуды в захудалой столовой, — позволим себе такие игры растревоженного воображения, — Стрепетов, к примеру, грузчиком, а Михайлов — человеком без определенных занятий, то борьба и заключенная мужчинами сделка выглядели бы, вероятно, менее интеллигентно. Но и только. Объявленная автором повышенная общественная ценность персонажей («боготворимый» доктор наук и т. д.) никакого существенного отношения к происходящему в повести не имеет.
Человек у В. Маканнна актерствует легко: здесь он — один, там — другой, в третьем месте — третий; здесь — чист, там грязен или малоопрятен, тут опять чист; личность ничем единым не связана, тем более ничему высшему, постоянному не подчинена. Предполагается, что все сосуществует и попеременно берет верх: ложь, жестокость, правда, доброта, принципы, беспринципные сделки и т. д.
Могут сказать: писатель изображает Стрепетова и Михайлова как людей эгоистических, грубых чувств, корыстных, низменных побуждений.
Однако историй, подобных «Отдушине», рассказывается теперь много и никто что-то не называет эту литературу «обличительной», «антимещанской» или еще как-нибудь в этом же роде. Не приходит в голову так называть. Никакого «обличения», никаких «грубых», «корыстных» чувств. Нас
