Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

окурок. Я чуть было не проговорился, не назвал имя Реутского… А делать этого было нельзя. Никак нельзя! Стоило мне только привлечь к нему внимание – и все могло бы рухнуть, обернуться бедою. В конце концов, ушел он на этап не так уж далеко; в случае надобности уркам нетрудно было бы разыскать его и наладить с ним связь. И тогда мое лукавство сразу раскрылось бы, стало бы для всех очевидным…

– О ком ты говоришь? – поинтересовался Девка.

До сих пор он разговаривал, глядя вниз, на шахматы, теперь вдруг посмотрел на меня в упор.

Я полез, кряхтя, под стол за окурком. Достал его, повертел в пальцах и выбросил. И поспешно сказал, раскуривая новую папироску:

– А впрочем, вряд ли ты его знаешь… Это ведь так, мелкий придурок. Я с ним, в общем-то, случайно познакомился, мимоходом.

– А в больничку зачем заходил?

– Лешего хотел повидать.

– Ну и как?

– Видел, – кутаясь в дым, ответил я, – видел… Не приведи господь! Вспоминать и то невмоготу. С души воротит.

– Он что же – все жрет?.. Питается?

– Жрет. Три раза в день – регулярно. Весь какой-то черный стал, обугленный.

– Еще бы, – усмехнулся Девка. – Небось почернеешь.

– Как он только выдерживает. – Я развел руками. – Там от одного запаха загнуться можно.

– Ничего-о, – протянул лениво Девка, – выйдет на волю – отдышится.

– Ну а если не выйдет? Если его не сактируют, тогда как? Лепила этот, насколько я знаю, ему не верит, сомневается. Нарочно, негодяй, три раза в день дерьмом кормит – экспериментирует, понимаешь ли, проверяет.

– Неужто не верит? – поднял брови Девка. – Ай-ай! Тогда дело плохо.

– Вот так и получается, – сказал я, – Ленина кто-то втихую устряпал… Неизвестно кто… Ну а этот дурак губит себя сам! Собственными, так сказать, руками!

Приятель мой сидел, все так же сгорбившись, вытянув шею, посматривая на меня из-под пушистых своих ресниц. И я уловил в его глазах какое-то напряжение, какую-то глубинную, смутную мысль.

– От чьей руки Ленин помер, это, конечно, неизвестно, – сказал он медленно. – Но вот кому это на руку – понять нетрудно.

– Кому же? – прищурился я.

– Тебе!

– Что-о-о? – сказал я, привставая.

– Да, да, – повторил он, – тебе! – и небрежно махнул рукою. – Ладно, не суетись. Мы одни, никто нас не слышит. Ты мне вот что объясни – только честно, по-свойски…

– Ну? – Я склонился к нему, оперся кулаками о край стола.

– Объясни: зачем ты его убил?

Слова Девки ошеломили меня. Я тяжело опустился на заскрипевшую скамейку. Затем спросил сдавленным голосом:

– Ты это что – серьезно?

– Да уж серьезней некуда.

– Но… Почему ты так решил?

– Да так. – Он усмехнулся, вздернув верхнюю губу. – Больно уж ловко ты конями ходишь! – покосился на доску, потрогал кончиками пальцев шахматные фигуры. – Удаются тебе кривые хода, удаются…

– Слушай, – нахмурясь, сказал я тогда, – кончай свои шуточки! При чем здесь эти дурацкие хода? Если ты что-нибудь знаешь…

– Ничего я не знаю, – пожал он плечами. – Просто так мне кажется.

– Если кажется, – проворчал я, – надо креститься.

В этот момент кто-то за моей спиною проговорил хрипловато:

– Ну, как у вас тут, братцы? Чей верх?

Я живо обернулся и увидел Рыжего. Сутуловатый и щуплый, с костлявым, поросшим медной щетиной лицом, он навалился на меня, оперся о мои плечи.

– Перевес, кажись, на твоей стороне, Чума, – проговорил он, помедлив. – Ну да, ну да. Точно!

– Ну, это как сказать… – Девка поджал в усмешечке губы. – Перевес пока небольшой. А счастье, оно, сам знаешь, переменчивое.

Отвлекшись невольно от шахмат, мы теперь вновь и с явной неохотой вернулись к игре. Былой азарт был уже утрачен; мы оба играли вяло, думали каждый о своем. И в результате эта партия наша окончилась вничью.

Ночью я лежал на нарах, ворочался и никак не мог уснуть. Мне было просторно лежать. Места, занимаемые некогда Лешим и Лениным (они располагались по обе стороны от меня), места эти были теперь пусты. Я остался один в полутемном нашем углу.

Хотя нет – не один. Ушедшие по-прежнему были со мною, мерещились мне и мешали забыться. Я попеременно видел то жуткий, немой силуэт сибиряка, то лицо Володи Ленина – распухшее, судорожное, неживое. Видел их обоих и размышлял об их участи. И с тоскою, с отчаянием думал о собственной своей судьбе.

Судьба вела меня по тем же путям… То, что случилось с этими двумя, было, в принципе, уготовано и мне. Третьего варианта я не видел, не угадывал. Просвета не было. При всех обстоятельствах мне предстояло погибнуть, кончиться. Погибнуть от ножа или от петли. Или же – угодить в больничную палату.

В сущности, я испытывал сейчас приступ той самой, погибельной тоски, что когда-то впервые посетила меня на Кавказе и с тех пор преследовала повсюду.

Кто-то тронул меня за рукав. Я вздрогнул и увидел Девку.

Он, как всегда, улыбался. На щеках его подрагивали ямочки. Верхняя губа приподнялась лукаво и хищно.

– Не спишь, старик? – дохнул он мне в ухо.

– Н-нет, – сказал я.

– Поговорим?

– Ты все о том же?

– Да, понимаешь, хочу уточнить…

– Чего тут уточнять? – Я оперся на локоть, потянулся за спичками. И потом, прикурив, сказал: – Все твои домыслы – бред. Ты же ничего не можешь доказать!

– Да чудак-человек, – зашептал, склонившись ко мне, Девка, – я вовсе и не собираюсь ничего доказывать. Я тебе не враг, наоборот! Просто интересно… Зачем?

– Но почему это, собственно, так заинтересовало тебя? – Я пожал плечами. – Ты же ведь сам профессиональный мокрушник, душегуб. Всю жизнь сырость разводишь… Разве не так?

– Ну, так, – опустил он пушистые ресницы.

– Сколько за тобой мокрых дел?

– Да много, – отмахнулся Девка.

– Ну вот! Комстролил людей – ни о чем таком не задумывался, а теперь вдруг…

– Ах, да погоди, – заторопился он. – Я о чем говорю? Если бы за мной кто-нибудь охотился так же, как Ленин за тобой, я тоже бы его устряпал. Запросто! Без лишних слов! Подпас бы где-нибудь – и кранты. Тут рассуждать не приходится. Но ведь Ленин… – Он на секунду умолк, наморщился раздумчиво. – Ленин последнее время был уже неопасен тебе. Усекаешь? Он уже кончился, спекся. Потерял весь авторитет свой, всю свою власть.

– Ну, правильно, – подхватил я, – после карцера он был неопасен. Я это понял с ходу. И посуди сам – какой же мне был смысл его убивать?

– Значит, нет? – спросил Девка и посмотрел на меня выжидающе.

– Значит, нет, – сказал я, твердо глядя в чистые его, прозрачные, немигающие глаза.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Потом он моргнул и