Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина
Грегуар не стал скрывать от несчастного изгнанника своих опасений. Он заявил ему, что не знает места, где мог бы его спрятать, и не знает никого в деревне или в окрестностях, кто согласился бы его принять. С обоюдного согласия они решили, что Грегуар отправится в Сент к смотрителю почтовой станции Буше, бывшему берейтору госпожи де Монконсей, который был очень привязан к моему мужу, поскольку знал его еще маленьким в доме у его деда, и попросит его либо принять беглеца у себя, либо переправить его в восставшие департаменты.
Грегуар ушел рано утром пешком, в ужасное ненастье, хотя ему было уже за семьдесят. Буше он не нашел. Тот был все время в дороге, поскольку водил обозы армии, собиравшейся против вандейцев. Но его сестра, также преданная нашим интересам, согласилась принять у себя моего мужа и спрятать его на время отсутствия своего брата, хотя и понимала, что речь идет о жизни и состоянии их обоих. Грегуар, даже не передохнув, вернулся в Тессон и ночью вместе с моим мужем снова отправился в Сент; этот городок не был обнесен стеной, и туда можно было проникнуть по тропинкам, известным Грегуару.
Я не сказала еще, что, пока мой муж находился в Мирамбо, я прислала ему полный костюм революционера, наполовину крестьянина; вырядившись в него, он сам себя не узнавал.
Мадемуазель Буше приняла его очень хорошо, но с преувеличенными предосторожностями, из чего он сделал вывод, что она была бы рада, чтобы он как можно меньше времени оставался в этом доме. Грегуар вернулся в Тессон. Он мне потом часто повторял, что никогда в жизни не испытывал такой усталости и что в конце своего четвертого путешествия среди зимы, в ненастную погоду и по почти непроходимой дороге, он думал, что на дороге и умрет.
Опись в замке Тессон закончилась через три дня, со всеми строгостями, которые предвидел Грегуар, и всё на некоторое время успокоилось. Наутро четвертого дня мадемуазель Буше вошла совершенно растерянная в комнату, где она спрятала моего мужа, и сообщила ему, что брат ее приедет нынче вечером, а с ним приедут генералы и их штабы, так что все комнаты в доме будут заняты и она не может более оставить его у себя. В Сенте он не знал никого, кто пожелал бы дать ему убежище, и только немедленное бегство, по ее словам, могло обеспечить ему спасение. Господин де Ла Тур дю Пен понял, что бедная женщина ужасно напугана и хотела бы любой ценой освободиться от столь неудобного постояльца. Ему ничего не оставалось, как безропотно принять свою несчастную участь, и с наступлением темноты он ушел один. Дорога была ему хорошо знакома, но на подходе к Тессону он решил пойти по тропинке через парк, чтобы обойти стороной деревню. Ночь была такая темная, что он ошибся дорогой, и вскоре лай собак известил его, что он оказался на площади перед церковью. Чтобы выйти на подъездную дорогу к замку, ему надо было найти доску, перекинутую через ров у начала этой дороги, и, пока он на-ощупь искал ее, шум всполошил всех деревенских собак. Он уже слышал, как кое-где открываются ставни, чьи-то голоса зовут собак, спрашивают: «Кто там?», но тут он нашел переход. Он торопливо удалился, и вновь настала тишина. Потом он подобрался к окну Грегуара, который был рад его принять и поместил его обратно в ту комнату, которую он занимал раньше. В течение двух месяцев он жил там, часто получая от меня весточки в письмах, которые я посылала Грегуару. Что весьма удивительно для той эпохи, не было слышно, чтобы на почте нарушали тайну переписки или чтобы письма не доходили до адресата. Я в Бордо часто получала письма от госпожи де Баланс, находившейся тогда в заключении в Париже; в них она мне пересказывала все сплетни той тюрьмы, где ее держали.
Тем временем в Бордо Террор достиг своего апогея. Госпожа де Фонтене начинала уже беспокоиться за себя и опасаться, как бы Тальена не отозвали из-за доносов Изабо. Я разделяла ее тревогу — если бы ее опасения оправдались, мы бы обе погибли. Незадолго до того в один момент были уничтожены все драгоценные вещи, которыми обладали городские церкви, и это уничтожение ознаменовалось отвратительной процессией. В самые прекрасные уборы, найденные в ризницах кафедрального собора, Сен-Серен и Сен-Мишель — в этих старинных церквях, ровесницах города, со времен Галлиена сохранялись самые редкие и драгоценные предметы, — обрядили собранных отовсюду публичных девок и негодяев. Эти мерзавцы прошли по набережным и главным улицам. На телегах везли то, что они не смогли надеть на себя. Так они дошли, предшествуемые Богиней Разума, которую представляла не знаю уж какая мерзкая тварь, до площади Комедии и там сожгли все эти великолепные украшения на огромном костре. И каков же был мой ужас, когда в тот же вечер госпожа де Фонтене рассказала мне как ни в чем не бывало: «А вы знаете, что Тальен мне нынче утром говорил, что из вас получилась бы прекрасная богиня Разума?» Я с омерзением ответила ей, что предпочла бы умереть, на что она пожала плечами в сильном удивлении.
Эта женщина была однако же очень добра, и у меня были случаи в этом убедиться. Однажды вечером я нашла ее одну в чрезвычайном смятении и возбуждении. Она ходила по комнате, вздрагивая от малейшего звука. Она мне сказала, что господин Мартель, негоциант из Коньяка, жену и детей которого она очень любила, был отдан под трибунал, выносивший смертные приговоры, и, хотя Тальен ей обещал и головой своей клялся его спасти, она боялась Изабо, который хотел его погубить. Наконец, спустя час, прошедший в почти что судорожном нетерпении, которым в конце концов заразилась от нее и я, мы услышали, как кто-то приближается бегом. Смертная бледность залила ее лицо. Дверь открылась, и задыхающийся человек произнес: «Он оправдан!» Это был Александр, прежде секретарь господина де Нарбонна, а теперь секретарь Тальена. Тут, схватив меня за руку, она потащила меня за собой на лестницу, не взяв ни шляпки,
