Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина
На третий день после этих событий господин де Брукан, наш друг и домохозяин, вернулся в свой дом в Бордо. Он был очень опечален смертью мэра Бордо господина Сэжа, который накануне погиб на эшафоте. Будучи первым лицом в городе по богатству и уважению, которым он пользовался, мэр стал первой жертвой разгрома муниципалитета.
В связи с этим расскажу здесь, что отца и сына Дюдонов, бывших прокуроров и генеральных адвокатов Парламента, было решено отправить в Париж, чтобы там предать казни. Жена господина Дюдона-сына, уверенная в своей красоте и очаровании, вместе с двумя маленькими сыновьями пошла к представителю Изабо, бывшему капуцину, бросилась к его ногам и просила не отправлять ее мужа в Париж вместе с отцом, а дать ему возможность сбежать и перебраться в Испанию. Негодяй пообещал ей это, потребовав в уплату 25000 франков золотом и дав срок несколько часов. Собрать такую значительную сумму в золоте за один день было тогда непростым делом. Республика к тому времени успела начеканить очень мало золотой монеты, а хранить луидоры и тем более пускать их в обращение было запрещено под страхом смерти. Госпожа Дюдон в отчаянии бросилась ко всем, кого только знала изо всех классов общества, и сумела собрать требуемые 25 000 франков. И вот она возвращается к Изабо с этими деньгами, он забирает их и объявляет ей, что ее муж будет вечером за пределами тюрьмы. Жестокая насмешка! На самом деле несчастный к тому времени уже полчаса как покинул тюрьму — чтобы взойти на эшафот.
Можно представить, насколько должны были потрясать меня такие подробности, когда я узнавала их, лежа в постели и не имея иного общества, кроме моего врача, который сам был поражен ужасом. Каких только страхов я не испытывала за судьбу моего мужа, от которого не получала никаких известий. В такой момент, когда последствия родов и влияние молока так опасны для женщин, все эти тревоги, которым не было успокоения, могли свести меня с ума. Господь судил иначе! Он сберег меня для всех горестей, которые могут постигнуть мать, и для всех материнских радостей, сохранив мне прекрасного сына, который, я надеюсь, закроет мне глаза.
VI
Я уже сказала, что господин де Брукан вернулся в свой дом в Бордо. Едва он туда вошел, как за ним пришли, чтобы арестовать и отвести в тюрьму. Он заявил, что занимается всеми вопросами поставок продовольствия для армии, направленной воевать в Испанию, а потому его арест сильно повредил бы этим делам и генерал, командующий армией, был бы этим очень недоволен. Эти весомые доводы, или, скорее, боязнь того, что находящиеся в Париже коллеги господина де Брукана по продовольственной компании могут пожаловаться в Конвент, склонили комиссаров к тому, чтобы поместить его под домашний арест. Это было, конечно, заключение, поскольку он не мог выходить, но он сохранял свободу внутри дома, который был очень велик и в котором он располагал многими средствами для побега в случае совсем уже неминуемой опасности. 25 человек из городской гвардии, поставленные в караул у его двери, были почти все из его квартала и почти все чем-нибудь ему обязаны. Действительно, его доброта и любезность были неисчерпаемы, и в Бордо его обожали.
Ему надо было кормить этих 25 человек в течение всего срока своего ареста, который продлился большую часть зимы. Каждый день караульных меняли. В первый момент испуга им неосторожно доверили ключи от погребов с провизией и вином. Они не оставили ни одной бутылки от изрядного запаса редких и изысканных вин, собранного господином де Бруканом за то время, что он владел этим домом; он получал их из разных краев, какие в подарок, а какие покупал. Одной из шуток этих верных стражей было разбивать каждую опустошенную бутылку в углу двора, и я видела там перед своим отъездом, в марте месяце следующего года, кучу осколков стекла такую большую, что вывезти их не хватило бы трех или четырех больших тачек. Эти мелкие подробности я рассказываю лишь затем, чтобы обрисовать нравы того необыкновенного времени; и я еще знаю далеко не всё, что могло бы его охарактеризовать.
На следующую ночь после ареста господина де Брукана, ближе к полуночи, когда он собирался ложиться, к нему явился муниципальный чиновник вместе с руководителем секции и несколькими гвардейцами и потребовал следовать вместе с ними в Каноль, где они желали провести обыск в его бумагах. Он объяснял, что бывает в Каноле лишь на короткое время по утрам, чтобы посетить свой сад и распорядиться о работах на винограднике, и что он, таким образом, не имеет там постоянного жительства, но это не помогло, и ему пришлось идти без возражений. Он был в крайнем затруднении. Он знал, что мое имя, мое положение в свете, положение моего свекра, который недавно был приведен на очную ставку с королевой в ходе процесса над несчастной государыней, составляли достаточно оснований для проскрипции. Моя погибель казалась ему неизбежной; он не находил никакого средства избавить меня от угрожавшей мне участи и приходил в отчаяние, думая о моем муже, которого он нежно любил и который вверил меня его заботам. Однако отступить назад было невозможно. К счастью, среди его охраны находился один человек, очень ему преданный; угадав его озабоченность, он побежал вперед и подал тревогу.
Я спокойно спала, потому что в двадцать три года люди спят даже у эшафота. Вдруг я чувствую, как меня трясет старая доверенная служанка; вся в слезах и бледная как смерть, она восклицает: «Головорезы идут сюда, чтобы все обыскать и опечатать! Мы все погибли!» И с этими словами она сует мне под подушку довольно большой сверток и исчезает. Я ощупываю сверток и распознаю мешочек, в котором было около 500 или 600 луидоров; господин де Брукан мне говорил, что приберегает его на случай срочной нужды либо для себя,
