Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин
10.000 <р.>
12 (вторник)
Рано поплелись за пайком в темный, теплый день. Очередь огромная. Вот место первой главы какого-нибудь романа. Чудовский, Лернер, Головин, Р<имский->Корсаков – все стоят. Дома ели разные вещи. Хотели выйти, но встретили братьев Папаригоп<уло>; угостить их ничем не могли, а так посидели, почитали. Свет долго, всю ночь не гасили, но мне было душно очень спать. Чай пить уже не с чем и папирос нет.
13 (среда)
Ликующая погода. Пошел в Мих<айловский> театр. Не знал, что мне предложат. Там казенно и приятно, хотя и сидят жидишки вроде Якобсона. Оказывается, перевод «Entführung»12. Юр. без меня бегал в Дом и к Ховину. Принес папиросы и сладкого. Очень хорошо обедали. Ждали Мил<ашевского>. С ним пили чай. Потом он рисовал, я читал. Мирно и чуть-чуть скучновато. Чай вышел и денег нет. Был я в отделе. Там всё неустройства13.
4 000 <р.>
14 (четверг)
Перемирие подписано14. Юр. чуть не плачет. Сережа Папаригопуло сложно объясняет нам политику Национального центра15. Но это надолго. Брата Тамары Михайл<овны> арестовали при переходе границы. Легло, как свинцовая доска. Чай вышел весь. Хотел попросить у О<льги> Иоан<новны>, но она дала суррогат. Вечером читали у нее. И Юр. «Игра и игрок»16 имели неожиданный успех. Была Кира Мясоедова, дочь Ал<ександра> Мих<айловича>, очень похожа на отца. Но гнетет что-то меня невозможно. Что я потерял, что утратил? Но тягостно мне до отчаянья.
15 (пятница)
Опять пошел в театр. Репетиция. Юр. отправился оценивать библиотеку. В отделе ничего еще нет. Зашел домой, поел хлеба. Встр<етил> Юр. Опять в театр. Репетиция все продолжается. Пальмский говорил мне об условиях. Встречал разных людей: О<льгу> А<фанасьевну>, Целибеева, Блохов, у Ховина взял денежек. Ужасно разболелась голова. Поел и лег. Пришли Саня и Рождествен<ский>. О Союзе разные новости. Пили противный суррогат, какое-то оскорбление. Вас<илий> Вас<ильевич> не зашел и пошли мы к <И. Б.> Мандельштаму. Посидели, поиграли. Там уютно устроено.
2000 <р.>
16 (суббота)
Побрел в Союз, дали денег. Дома все ничего. Юр. спит, дрова можно получить и завтра. Пошли в дом, оттуда я в театр17, Юр. к Ховину. Дома пообедали. Да, раньше бегали за капустой и яблоками. Если бы был чай, все было бы хорошо. Юр. побежал к Мелину, я отпр<авился> к Блохам. Уютно посидели. Дома еще поели и Юр. писал.
40.000 <р.>
17 (воскресенье)
Утром Юр. выбегал. Сидели до обеда. Выход<ил> потом в дом. Бродил там <О. Э.> Мандельштам. Вечером опять дома. Приходил Коля, предлагал вина, духи, сапоги, материи, какао, макароны и т. п. Потом Саня прибегал отглашать нас. Пошли к Оленьке, она все болеет, шьет себе рукавички, топит печурку. Звонила Сологубам, там Сомов сидит. Они все-таки водятся как-то. Дома еще мамаша не спала. Поели немного и спать.
1.000 <р.>
18 (понед.)
Чудесное солнце, будто на горах. Тает. Вышли в дом, потом к Войтинской. Тетрадок нет, а так – милы. Девочка прелестна. Из игрушек у нее осталось две цыплячьи лапки и хвостик от шубы. Но у Юр. болели зубы, и мы не поспели купить сладкого. К Папаригопуло пошли поздно, но идти было хорошо, сухо и не темно. Там было не очень хорошо, хотя дядя и топил камин. Пришел Сашенька с Сергеем и вели себя, как советские жеребцы, реготали, рассказывали похабные анекдоты и вообще развели какой-то дезгардьяж. Собачьи восторженности насчет советских работ противны необычайно. Дома сидел довольно долго.
19 (вторник)
Чудесная погода. У Юр. болят зубы. Пошли на Мильонную. Мамаша довольна, печет пирожки. Все бы хорошо, но Юр. зубы и отсутствие чая на меня ужасно действуют, каждое утро болит голова. Юр. побежал взять книжки, пришел Милаш<евский>, но сегодня скучновато было. Самовар, месяц, близко зима, все зовет к жизни, но уже мерзну. Вот мне 48 лет, смерть стоит не за горами. Люблю нежно Юр., он, бедный, даже как-то благодарно принимает ласку.
20 (среда)
Юр. совсем болен. Жар страшный, зубы, без испарины. Встал немного только к вечеру. Я сам почти не выходил. Все вспоминаю житье свое на В<асильевском> О<строве> с мамой, хорошее было время, и для меня, и вообще. Вечером читал «1001 ночь». Сегодня темно и несколько теплее. В темноте приходил Саня. Идет на диспут Шкловского18. Мне самому-то очень нездоровится. Юр. горячий, как печка; спали очень беспокойно.
1000 <р.>
21 (четверг)
Тяжелые времена наступили. Юр. болен, не ест, не пьет, жар, как из печки. Деньги вышли. Ходил в театр. Там урок «Нищего студента»19. Довольно милый тенор и певица весело пели. Деньги, говорят, завтра. Побежал еще в Д<ом> Л<итераторов>. Предлагают съездить в Москву с Гумилевым. Взял бумаги, но денег не было. Борис Вл<адимирович> один пришел и было очень хорошо. Приходил еще Рождеств<енский>, читал хорошие стихи. Плетнев о спектакле, разные новости о «Жизни искусства». Юр. лег уже спать, когда явился Саня. Луна светит. Покою бы, покою!
22 (пятница)
Ходил в театр. Там хорошо. Сидел в ложе прямо из кабинета и слушал репетицию Риголетто без костюмов20. Забегали разные люди про ангажемент, об операх. Говорят, в Польше монархический переворот. Это бы лучше всего21. Бегу с деньгами домой. Пришел Сашенька, обедал у нас. Юр. пригласил в «Петрополь». Там тени тоскующих любителей. Нашли кое-что, но у Коли Климова развал, никово <sic!> нет, бегает кошка, на столе огромная чашка с маслом, охрипшая фонола22 и никакого чая. Советское житье! Заскучал я, взяв почитать. Юр. комнатка, мебель переставлена, но стены те же, помню его, как теперь. Бегал еще за сахаром. Еле достал. Попили чай и пошли к Сане. Я играл Mozart’а, были Рождественские и оладушки с яблоками. Покоя, покоя и деятельности, работы.
50.000 <р.>
23 (суббота)
В театр не пошел, т. к. Васильева умерла вчера23. Беленсон опять приставал со своим «Милиционером». Вечером хотели пройти к Папаригопуло, но самого его встретили. Зашли к О<льге> А<фанасьевне>. Она мила, делает новых куколок, пристраивается на зиму. У Папар<игопуло> не было опять ни дяди, ни Варвары Филипповны. Съели почти весь хлеб, попили чая. Насилу
