Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети - Юрий А. Пономаренко

это рассказываю, мама мне не верит, как это я такая маленькая, а что-то помню, но я-то ощущаю: окна в церкви какие-то простые и сильно белого цвета, а я в купели с Марфой сижу… Мама удивилась рассказу и говорит: «Да, правда, это же не в церкви было, а дома вас крестили днём, и окна открыты были… И как это ты помнишь? Тебе ведь 8 месяцев было!!!» Но я многое помню. Начало войны с немцами, мы тогда во Франции были, мне 2 года было, уехали в Англию, помню, там хороший такой отель был, красный бархат, колонны из красного дерева, оркестр, и я ела мороженое…

* * *

А потом я замуж вышла… за чудного красивого журналиста-итальянца… Он очень красиво за мной ухаживал, цветы каждое утро присылал… Началось это в 1936 году. Папа с мамой и моей младшей сестрой Дассией собрались в Японию и Китай, хотели и меня с собой взять. А я отказалась, хотела зиму провести в Вене, учиться на театрального режиссёра. Поехала, сняла квартиру у знакомой артистки, они с мужем меня откармливали всякими булочками. Я училась, мне нравилось, тогда даже «Фауста» поставила на сцене. Весной познакомилась с братьями – итальянскими сценаристами, которые писали сценарий для фильма о классическом балете. Они уговорили меня поехать в Италию на студию. Я подумала: пока родители в Японии, шмыгну-ка я в Италию. Одну меня они бы не пустили. Хотя мне уже исполнилось 24 года, родители следили за мной, как коршуны.

Мама говорила: «Ты так влюблена в Италию, что стоит тебе увидеть итальянца – и уж не знаю, что с тобой будет!» Действительно, с раннего детства я почему-то обожала Италию, хотя никогда там не бывала, она для меня была сказочной страной. В Петербурге я пряталась под столом в гостиной, слушала рассказы гостей о Риме, о Венеции и мечтала… И вот, видите, иногда мечты сбываются… Италия в конце концов стала моим домом. Так вот я оказалась в Пизе и хорошо устроилась на студии, платили мне 50 лир – огромные деньги! Я стала богачкой. И вот однажды к нам приехал важный человек, генеральный директор кинодепартамента при министерстве культуры Италии. Его звали Луиджи Фредди. Смотрю: симпатичный, живой и очень элегантный. Такой же элегантный, как папа, мне сразу это бросилось в глаза. Он для нас, создателей нового фильма, устроил ужин. Народу собралось, как всегда, много, всё было изысканно, стояли вазы с цветами. Фредди сидел по центру стола, а я недалеко от него. И вот в какой-то момент он начал ругать Элеонору Дузе. Это меня так рассердило! Я в запальчивости возразила: «Элеонора Дузе – изумительная актриса, как вы можете её ругать?» И, не соображая, что делаю, вдруг выхватываю из ближайшей вазы цветы и в сердцах швыряю их в Луиджи. Вокруг все затихли, растерялись, а Фредди рассмеялся – решил, что всё это забавно. Потом мы с ним ещё несколько раз встречались в Риме, когда я приезжала заканчивать фильм.

Однажды, я уже вернулась домой, как и родители, прочла в газете, что Луиджи в Париже, остановился в отеле на рю де Риволи. Мне вдруг так захотелось увидеть его, я позвонила и говорю: «Синьор Фредди, приходите к нам пить чай». Он это принял с явным удовольствием и пришёл ровно в четыре. Ни папы, ни мамы, ни сестёр дома не было. Мы сидели и говорили, говорили; уже стало темнеть, а мы всё не зажигали огня. Он рассказывал про Италию, про то, как мечтает, чтобы в его стране было самое лучшее кино; о Муссолини сказал, что тот спас страну от коммунизма. Я не могла на всё это не отозваться. В конце концов Луиджи стал прощаться. Когда он ушёл, я легла на пол перед огромной парадной стеклянной дверью и всё повторяла: «Случилось чудо, случилось чудо». А наш слуга Михаил уже накрывал ужин. Он мне: «Марина Фёдоровна, что вы там лежите? Вставайте, подано к столу». Ему приходилось через меня перешагивать. А я своё: «Случилось чудо, случилось чудо!» – «Какое чудо? Подано ужинать!» Я тогда поняла, что этот человек, Луиджи, мой двойник по душе. Мы одинаково думаем, одному и тому же радуемся, нам одно и то же кажется красивым. Словом, я влюбилась. С Луиджи мы ещё несколько раз встречались в Париже, а перед тем как он уехал, я храбро пообещала: «17 августа приеду к вам в Венецию. Встречайте». Обещать-то обещала, но как туда попасть? Маме и папе сказать не могу. Они сразу начнут возражать: «Какая Венеция? Кто тебя там ждёт? Никакой Венеции!»

И тогда я обратилась к своему замечательному другу, с которым дружила всю жизнь – художнику Джерому Хиллу, и всё ему рассказала. «Ты должен мне помочь, – говорю. – Скажи моим, что я с твоей семьёй – мамой и сестрой – еду в Монте-Карло». Он заколебался, но я продолжала умолять. В конце концов Джером сдался. Его семья действительно отправилась в Монте-Карло, ну а я – в Венецию. Пришлось добираться третьим классом, потому что откуда у меня деньги? Заработанные давно потрачены. 17 августа Луиджи встретил меня на вокзале и повёз в отель «Даньели». Я жила в замечательном номере, в котором некогда останавливался Мопассан. Луиджи жил на Лидо. Поначалу всё казалось упоительным и романтичным: гондолы, каналы, палаццо. Дней десять длилась идиллия, а потом он… взвыл: «Моя дорогая, уезжай обратно в Париж! Я больше так не могу. Мы провели чудные дни, но как брат и сестра, я больше не могу». И я ответила: «Хорошо, я уеду». Он ушёл, а я наняла гондолу и поплыла в отель. И всю дорогу плакала – еду в гондоле среди такой красоты и плачу, плачу. Захожу в отель, ночной сторож увидел меня и говорит: «Господи, синьорина, вы простудились!» Всю ночь я проревела, а наутро позвонила Луиджи: «Хочу вас пригласить поужинать. Мы обо всём поговорим».

Я позвала его к восьми, но он пришёл уже в половине восьмого. За ужином заявляю ему: «Решено: не поеду в Париж и с сегодняшнего дня дарю вам себя и свою жизнь…» Я мужу это сказала 24 июля 1937 г.…

О, после этого мы отправились гулять по ночной Венеции и до упаду танцевали вальс на пьяцца Сан-Марко – одни: в те времена площадь была пуста, никаких туристов, никаких толп. Венеция тогда была настоящей Венецией, там жили в основном аристократы, старинные фамилии, которым и