Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
Поглядывая в окно, где так часто менялись картины пейзажей, канцлер сказал:
— Ах, как мы несемся! Я ведь еще застал то блаженное время, когда дилижанс от Страсбурга до Парижа тащился двенадцать дней, за что с меня в конторе Турн-и-Таксисов содрали целых сто франков, а от Берлина до Кенигсберга, помню, ехал четверо суток и с наступлением сумерек задыхался от нестерпимой юношеской тоски. Мне так хотелось любви. И чтобы я любил тоже… О боже, как давно это было!
Канцлер ехал на войну.
— Я уже был повивальной бабкой при рождении дитяти — Румынии, теперь, чую, предстоит в громе пушек принять роды нового государства, которое вечно будет благодарно России…
Он имел в виду Болгарию!
Начиналась война. Война подлинно народная и священная. Русский человек оставлял пашеское орало и брался за меч, дабы встать на защиту угнетенных… Горчаков (пусть это не покажется странным) был против этой войны. До последней минуты он рассчитывал, что освобождение славян и создание независимой Болгарии возможны методами бескровной дипломатии, при поддержке цивилизованных государств. Но, увы, никто в Европе не пожелал помочь России в ее благородном подвиге. Напротив, кабинеты Лондона, Вены и Берлина старались поставить русскую армию под строжайший контроль…
Зато теперь, когда война стала явью, Горчаков решил быть вместе с армией. Он, глубокий старик, хотел разделить ее тяготы, ее неудачи и победы. До самого взятия Плевны канцлер оставался в рядах войск, обеспечивая им дипломатическую защиту. Александр Михайлович не раз выражал желание умереть именно здесь, в центре спасенной Болгарии, средь радушного и милого народа, чтобы его увезли домой на пушечном лафете, как солдата великой российской армии…
Мы, читатель, прощаемся с Горчаковым.
Из прошлого столетия доносится до нас его усталый голос — голос русского любомудра и патриота отчизны:
— Европой я могу только любоваться, будучи ее нечаянным гостем. Но жить и работать по-настоящему я способен только в России, чтобы умереть за Россию, чтобы мои бренные кости навсегда остались в этой милой сердцу русской земле, то зеленой весною, то заметенной зимними вьюгами… Мне не уйти от этой земли! И пусть хоть кто-нибудь и когда-нибудь постоит над моей могилой, попирая прах мой и суету жизни моей, пусть он подумает: вот здесь лежит человек, послуживший Отечеству до последнего воздыхания души своей…
И снова вспоминается тютчевское — неповторимое:
Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: У ней особеннаая стать — В Россию можно только верить.Вместо эпилога
ПОСЛЕДНИЙ КАНЦЛЕР (опыт авторского размышления)Горчакова уж не было в живых, когда Бисмарк говорил:
— Тяжело и скверно у меня на душе. За всю жизнь я никого не сделал счастливым — ни друзей, ни семью, ни даже себя. А зла причинил очень много. Я был причиною трех войн, по моей милости убиты тысячи невинных людей, о которых еще плачут матери и жены в разных странах. Во всем этом я дам отчет на небесах, но зато теперь не имею радостей жизни… Если и напишу мемуары, пусть их печатают после моей смерти, а читатели, закрыв книгу, скажут: «Ух, какой был подлец!»
В год смерти Горчакова люди, помогавшие Гитлеру прийти к власти, были уже взрослыми: Гинденбургу исполнилось 37, а Людендорфу 18 лет. При Бисмарке же вышли из пеленок будущие гитлеровские маршалы — Рундштедт, Паулюс, Гальдер, Кейтель, Манштейн, Гудериан и прочие.
Между рождением Горчакова и смертью Бисмарка (1798–1898) миновало ровно столетие, в конце которого Германия создала мощный аппарат милитаризма, развязавший первую мировую войну; в финале этой войны по мостовым Европы покатились три короны древнейших династий — Романовых, Гогенцоллернов и Габсбургов… Дети своего класса и своего времени, не этого ожидали канцлеры, но такова была закономерность развития бурной эпохи капитализма. Почуяв ослабление мысли и памяти, Горчаков ушел из политики сам. Бисмарка из политики выгнали; но, оказавшись за ее бортом, он до конца жизни цеплялся за обломки прежней власти. Прах канцлера Горчакова перевезли в Санкт-Петербург, предав земле на кладбище Троицко-Сергиевой лавры. Бисмарк завещал похоронить себя не в столице, а на высотах Тевтонобургского леса, в старой Саксонской земле — там, где Германик сражался еще с римлянами, где происходила исконная многовековая борьба славян с немцами.
На вопрос: «Что бы делал Бисмарк сегодня?» — Гитлер отвечал: «При его политическом уме он никогда не стал бы вступать в союз с государством, обреченным на гибель», то есть с Россией. Но в том-то и дело, что железный канцлер был намного умнее фашистского фюрера. Бисмарк видел в России страну с великим будущим, с почти нетронутыми природными ресурсами, с умным и активным народом, который разгромит любого агрессора и завоевателя… Бисмарк предрекал:
«Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведет к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах русских… Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединятся друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути. Это — неразрушимое государство русской нации, сильное своим климатом, своими пространствами и ограниченностью потребностей…»
Канцлер упрятал в архивы древний клич тевтонов Drang nach Osten; Вильгельм II заново отточил этот девиз, как старое идейное оружие пангерманизма; а Гитлер перенял его из рук монарха: «Мы начинаем там, где Германия кончила шесть веков назад…»
Так определилась будущая трагедия немцев!
* * *1882 год — начало правления кайзера Вильгельма II, который (как говорили немцы) хотел быть на каждой свадьбе — невестой, на каждых крестинах — младенцем, на каждых похоронах — покойником. Бисмарк и кайзер принадлежали двум различным
