Непрошеный пришелец: Михаил Кузмин. От Серебряного века к неофициальной культуре - Александра Сергеевна Пахомова
В радужной одежде
Вращались перед изумленным оком… —
к описанию нынешнего быта, что обставляется сгущением аллитераций (звуки «з», «р», «д» и их сочетания «гр», «тр» маркируют строки, напрямую связанные с деятельностью неназванных «их», в которых без труда угадываются архитекторы большевистского режима), быстрым, прерывистым ритмом, а также оригинальной рифмой в композиционно «сильном» месте (посеяв – Аракчеев):
Бац!
По морде смазали грязной тряпкой,
Отняли хлеб, свет, тепло, мясо,
Молоко, мыло, бумагу, книги,
Одежду, сапоги, одеяло, масло,
Керосин, свечи, соль, сахар,
Табак, спички, кашу, —
Всё,
И сказали:
«Живи и будь свободен!»
Бац!
Заперли в клетку, в казармы,
В богадельню, в сумасшедший дом,
Тоску и ненависть посеяв…
Не твой ли идеал осуществляется, Аракчеев?
Перечисленные приемы, сосредоточенные в семантически значимом фрагменте, отсылают к поэтике других революционных стихотворений Кузмина, прежде всего – к «Русской революции». Наиболее яркая текстуальная перекличка с ней обнаруживается в следующем фрагменте:
Словно голодному говорят: «Ешь!»,
А он, улыбаясь, отвечает: «Ем».
(«Русская революция»)
Отняли <…>
Всё,
И сказали:
«Живи и будь свободен!»
(«Ангел благовествующий»)
И в том и в другом случае речь идет о получении свободы, однако смысл и тональность этих строк решительно различаются. Если в первом случае желанной свободы добиваются изголодавшиеся по ней люди, то во втором случае свободу даруют власти, и делают это в извращенном виде – лишая человека всего, что поддерживает его жизнь (в первом случае голодному дают еду, а во втором – отбирают). Характерно, что пореволюционный опыт описывается Кузминым через исчезновение необходимых вещей – в их перечислении слышатся механические интонации, создающие напряжение, разрешающееся в конце периода резким словом «всё»:
Отняли хлеб, свет, тепло, мясо,
Молоко, мыло, бумагу, книги,
Одежду, сапоги, одеяло, масло,
Керосин, свечи, соль, сахар,
Табак, спички, кашу, —
Всё…
Монтаж, организующий поэтику этого стихотворения и также пришедший из стихотворений 1917 года, проявляет себя в нескольких фрагментах: с помощью перечисления вещей вспоминается ушедшая жизнь, описывается нынешняя и воображается будущая, где
Снова небо голубыми обоями оклеено,
Снова поют петухи,
Снова можно откупорить вино с Рейна
И не за триста рублей купить духи.
И не знаешь, что делать:
Писать,
Гулять,
Любить,
Покупать,
Пить,
Просто смотреть,
Дышать,
И жить, жить!
Кузмин организует текст по принципу каталога: сперва это каталог наличествующей действительности, потом – фиксация постепенных утрат, наконец – желаемый перечень будущих благ. В этом каталожном принципе можно увидеть следы копинговой стратегии автора, его попытку справиться с разочарованием и ощущением бесплодности настоящего. Буквально заклиная действительность через описание ее материальности герой Кузмина надеется на ее изменение.
В цикле «Плен» Кузмин использовал элементы своей «революционной» поэтики для выражения прямо противоположных, нежели весной 1917 года, настроений. Ранее революционная тема помогла писателю освоить авангардные приемы, которые в его сознании связывались с обретением нового языка. Затем реальность подверглась ревизии, однако язык, некогда найденный Кузминым для ее художественного воспроизведения, сохранил свою значимость. Об особой значимости такой поэтики в творчестве Кузмина свидетельствует тот факт, что такая поэтика не исчерпывает все его творчество 1919 года, маркируя лишь определенные темы. Так, наряду с обличительным «Пленом» в том же году создаются такие стихотворения как «Колыбельная», «Озеро Неми», «О, нездешние вечера…», «Несовершенство мира – милость божья…» и др., в которых писатель отказывается от экспериментов с дисгармоничным стихом и возвращается к более традиционным для него приемам. Начальное стихотворение сборника «Нездешние вечера» концентрирует в себе узнаваемые особенности кузминского стиха – укороченный размер, придающий стихотворению «песенность»; сложная схема рифмовки; лирически-медитативное настроение с религиозным подтекстом:
О, нездешние
Вечера!
Злато-вешняя
Зорь пора!
В бездорожьи
Звезды Божьи,
Ах, утешнее,
Чем вчера.
Годом позднее в творчестве Кузмина постепенно появляются другие стихотворения: их проблематика схожа с представленной в цикле «Плен», но реализована средствами иной поэтики. «Декабрь морозит в небе розовом…» пронизано, наряду с отчаянием, смирением и радостным принятием жизни – спокойная размеренность ямбического стиха и четкая форма катренов усиливают это настроение.
Декабрь морозит в небе розовом,
Нетопленный мрачнеет дом.
А мы, как Меншиков в Березове,
Читаем Библию и ждем.
И ждем чего? самим известно ли?
Какой спасительной руки?
Уж взбухнувшие пальцы треснули
И развалились башмаки.
Со временем авангардные элементы и вовсе покинут лирику Кузмина, обращенную к невзгодам настоящего: в качестве примеров можно назвать «Поручение» (май 1922), «Не губернаторша сидела с офицером…» (ноябрь 1924), «Переселенцы» (апрель 1926). В этом процессе можно видеть постепенный отказ автора от авангардных тенденций: Кузмин окончательно отходит от попыток быть «футуристом», что знаменует новый виток его писательской стратегии.
Глава 3. Эмиграция и внутренняя эмиграция (1921–1924)
Почему Кузмин не эмигрировал, как многие другие писатели и деятели культуры того времени, как его друзья – Я. Н. Блох, Т. М. Персиц, К. А. Сомов, А. Н. Бенуа? На этот вопрос едва ли можно ответить точно: хотя в дневнике писателя содержатся разнообразные реакции на эмиграцию знакомых, о собственном отъезде Кузмин размышляет редко, обычно выставляя себя универсальным «остающимся». См., например: «Все, все, все уезжают. Как грустно и одиноко оставаться» (22 марта 1920 года), «Но мне грустно, что все куда-то уезжают. М<ожет> б<ыть>, впрочем, Бог не выдаст» (28 июня 1920 года), «Тяпа (Т. М. Персиц. – А. П.) тоже думает уехать, уговаривает и меня» (11 марта 1921 года), «Капитан (В. А. Милашевский. – А. П.) едет в Москву хлопотать о загранице. И он исчезнет. Как я останусь, как останусь» (6 октября 1923 года). Во многом, конечно, на это решение повлияли материальные причины: нищий Кузмин, на иждивении у которого были Юркун и его мать Вероника Карловна, меньше всего был готов рисковать с таким трудом налаженным бытом, хрупкую материальность которого – наличие чая, сахара и самовара – он тщательно оберегал и поддерживал по мере сил. На более масштабные изменения у немолодого уже Кузмина (который отметил полувековой юбилей в 1922 году) не было ни душевных сил, ни денег.
В этой связи кажется проницательным
