Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
Датский ребус и экзекуция
Английский лорд Пальмерстон говорил:
— Во всей Европе шлезвиг-голштейнский вопрос понимали только три человека — муж моей королевы Виктории, один дурашливый старик в Дании и я! Но моя королева овдовела, глупый датчанин угодил в дом для умалишенных, а я совершенно не помню, в чем там дело…
Датский ребус очень сложен. Над правом обладания Шлезвиг-Голштейном столетьями наслаивались осложнения — событийные, династические, языковые, бытовые; сложность этой проблемы до сих пор интригует юристов международного права и историков.[73] У шлезвиг-голштинцев таилась надежда стать двумя маленькими государствами, которые могли бы прокормить сами себя, благо они обладали высокоразвитым сельским и молочным хозяйством. Но Бисмарк, как перед хорошим обедом, уже потирал руки:
— В этом датском ребусе, с какой стороны к нему ни подойти, всегда сыщешь место, чтобы уцепиться за повод к войне. Маленькая экзекуция делу не повредит…
Вызвав к себе на Вильгельмштрассе русского посла, президент сказал ему с циничной откровенностью:
— Я знаю, что в России станут думать обо мне, но я очень прошу: дайте нам обменяться с Данией пушечными залпами!
Это значило: конфликт можно разрешить и мирным путем, но Бисмарку нужна война, только война, чтобы немцы снова почуяли вкус крови. Предчуя нашествие «экзекуторов», датский король обнародовал конституцию, закреплявшую единение Дании с немецкими провинциями, — Бисмарк начал бушевать:
— Да кому теперь нужна его бумажонка?..
Берлин и Вена переслали в Копенгаген ультиматум, чтобы в 48 часов (!) не было и духу от датской конституции. Дания отказалась исполнить их команду. Бисмарк того и ждал:
— Прекрасно… экзекуция начинается!
И тут выяснилось: в Пруссии много кричали о войне, но воевать никто не рвался. Ровно полвека немцы просидели дома, а не бродили с оружием в руках по дорогам Европы. Старикам, помнившим былые войны, молодежь уже не верила, что в боевых условиях человек может выспаться на голой земле (немцы возлюбили пуховые перины). На вокзалах бунтовали призывники:
— Куда нас гонят? Нам и так хорошо живется.
— Плевать мы хотели на этот Кильский канал!
— А что мне датчане сделали плохого?..
Усмиряя антивоенные бунты, полиция измучилась: новобранцев запихивали в вагоны силой. Бисмарк тащил пруссаков на войну буквально за волосы. Накануне первого сражения при Миссунде кронпринц Фридрих вдруг вспомнил, какие пылкие бюллетени обращал Наполеон I к своим солдатам, и тоже провозгласил: «Каждый, кто в будущем может похвастать: я — миссундский солдат! — получит ответ: «Вот так храбрец!» После этого пошли вперед и были… наголову разбиты. Драпая от датчан, сами же пруссаки обсмеивали себя:
— Ты, парень, удираешь из-под Миссунды?
— Ага.
— Вот так храбрец…
Мужество датских стрелков и крестьян Ютландии, с руганью похватавших охотничьи ружья, заряженные картечью на волка, приводило Бисмарка в отчаяние. Под фортами Дюппеля пруссаки бились о фасы, словно барабаны о стенку, но взять фортов не могли. Австрия воевала гораздо лучше пруссаков. Бисмарк, донельзя удрученный, сказал Мольтке:
— Мы становимся просто смешны… позор!
Мольтке оставался невозмутим, как бог:
— Наши маневры — сплошная цепь взаимосвязанных недоразумений. Но, — добавил он, — ответственность за тактические промахи несут кронпринц Фридрих и военный министр Роон, а приказы по армии проходят через канцелярию самого короля… Бисмарк, я назвал вам виновных! Так воевать нельзя. Устройте еще одну войну — специально для прусского генштаба, и вы убедитесь, как точно планируем мы победы…
Весною прусская армия освоилась с войной, стала побеждать. Это было уже нетрудно, ибо на одного датского солдата накидывались три немецких. Отвоевав Шлезвиг и Голштинию, захватив Фризские острова, Бисмарк увлекал австрийцев и дальше — чтобы оторвать от Ютландии земли пожирнее. Но датский флот регулярно громил неопытных моряков Пруссии, а морскую разведку в пользу Копенгагена вели английские корабли Ла-маншской эскадры. Опьяненный успехами на суше, кайзер вдруг заговорил, что Пруссия способна поразить даже Англию…
Об этом узнал в Петербурге князь Горчаков:
— Поразить Англию? Любопытно — в какое место? Но зверь проснулся, и пора стричь ему когти…
Летом он с царем срочно выехал в Киссинген, где отдыхали кайзер с президентом. Неизвестно, какую инъекцию впрыснул Бисмарк своему королю, но старикашка, поначалу робкий, как заяц, теперь обнаглел и озирался с беспокойством — где бы еще отрезать кусок для Пруссии? При встрече с племянником Вильгельм I сказал, что стоит ему двинуть мизинцем, и вся Германия — от Немана до Рейна! — поднимется, охваченная тевтонской яростью. Бисмарк деликатно не стал развивать этой темы. Царь заговорил с дядей о неограниченных возможностях средств уничтожения, какие ныне уже имеются в арсеналах Европы.
— Нельзя закрывать глаза, — сказал он, — и на колоссальные жертвы, которые могла бы принести миру всеобщая война. Сейчас один снаряд, разорвавшись, способен унести жизни сразу трех человек… Нельзя же с этим не считаться!
Горчаков тихим голосом вставил:
— Россия не останется безучастным зрителем. Случись еще одна «экзекуция», и мы не останемся в стороне, как равнодушные наблюдатели.
— Неужели, — закричал кайзер, вскакивая, — вы способны стрелять в пруссаков, в своих верных и добрых друзей?
— Я не говорю сейчас о стрельбе. Но политически мы не поддержим вас. Бросая перчатку через Ла-Манш, вы (я понимаю это) не столько ратуете за национальное единство, сколько желаете посредством военного энтузиазма приглушить внутри Пруссии сдавленные вопли оппозиции.
Глупый король, не подумав, ляпнул:
— Да! Мы хотели бы свернуть болтунам головы…
Шрам над губою Бисмарка из белого сделался багровым, но он терпеливо смолчал.
— Для нас, — продолжал Горчаков, словно не заметив оговорки кайзера, — не суть важен сам датский вопрос — мы заинтересованы в сохранении мира. Еще раз напоминаю: России не всегда удается сохранить нейтральное
