Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин
200 <р.>
11/28 (пятница)
После долгих совещаний решили продать Юрочкин костюм, но его никто не купил. Нашли у Мерки муку, реквизировали и спекли лепешек. Сашенька сидел все время, с утра до 7 часов. Юр. ворчал на меня. Рано пошел. Бурцев был заперт, и я не мог посмотреть миниатюр. Жара ужасная, на заводах, дорогах беспорядки. Коммунистам говорить не дают, рабочих расстреливают почем зря. Трамваи и водопровод частично бастуют. Тревожно и весело. Тяпа пришла очень милой, но денег принесла мало. Юр. долго, долго не шел. Пошел ему навстречу. Сашенька все у нас. Мамаша продала. Пили чай. Пошли в театр, дождь. Зашли в «Lunar», Юр. огорчился, зачем дорого взяли, и всю дорогу философствовал об этом. Комедия великолепная, но постановка глупа и вульгарна6. Много знакомых, но они все обмусорились теперь с этими товарищами. Шли домой рано, но уже мирнее.
300 (100) <р.>
12/29 (суб.)
Безобразно бранились из-за еды. Юр. разбил стакан, и сделалась с ним истерика. Дежурили потом вместе.
13/30 (воскр.)
Что же было. Все бранимся с Юр. и мамашей. Не помню, что было. Жара. Веч<ером> ходил к Бронштейну, но денег у него не было. Обещал завтра. Продали «Безумцев» Мелину7.
50 р.
14/1 (понед.)
Что же было? Выбегал к Бурцеву предложить «Возвр<ащение> Одиссея». Хочет в собственность8. Долго сидел. Пошли с Юр., купили яиц и ругались. Теперь каждый день какие-то распри. Ходил к Бронштейну, долго, долго ждал и спал. В отделе было ничего себе. Боже, как все мне надоело. И зачем мы еще ссоримся.
570 <р.>
15/2 (вторн.)
Рано пошел в отдел. Получил. Никому не отдал. Это свинство. А Бурцев жмется. Когда я сказал ему цену, он застыдился <?>, с ним чуть не сделался вертиж*. Мамаша поехала тоже за деньга<ми>. Пили чай, бродили еще. Опять к Бурцеву. Растратились. Обедали поздно. Как надоели мне большевики. Что за жизнь! И куда бежать? Жара, болит живот. Ничего не делаю. Теперь можно ходить до часа9. У Тяпы были Купреяновы, ничего было. Юр. читал отличные страницы из новой книги, взволнованные и прелестные. Дома еще пили ч<ай>.
* От фр. vertige – головокружение.
1063 <р.>
16/3 (среда) – 20/7 (воскрес.)
Вот я заболел дизентерией. Жар, живот, Юр. сбился с ног, доставая деньги, булки. Прислал Тимковский 10 яиц и 2 ф<унта> греч<невой> муки, но мне противно на все смотреть. Ужасно. Лежу, был бред. А главное – полнейшее равнодушие. У Юр., у того отчаянье до желания самоубийства, у меня же полное отсутствие аппетита ко всему, от кушанья до жизни. Временами бодрее, ем яйцо, читаю. Вчера Юр. читал дневник, печальный, при свечах. Ночью потею адски, бегаю в ватер, полусплю. Будто ничего нет, ни большевиков, ничего.
<нрзб>
21/8 (понед.)
Встал, брожу, сижу. Юр. отправ<ился> в редакцию, пропал что-то. Пить еще я не могу. Скука смертная. Пришла под вечер О<льга> А<фанасьевна>, Шапорин, потом Ромм. Такой салон. Но апатия у меня смертельная. Юр. принес лекарство от жара.
490 <р.>
22/9 (вторн.)
Что же было. Уговорил, кажется, Юр. к жизни. Приходил Болеславский, беседовал. Потом вдруг Абрамов из Москвы. Вот надежда. Бегал Юр. куда-то. Как достали денег, не знаю. Кажется, Юр. продал «Елизавету». Досадно очень.
23/10 (среда)
Все поправляюсь. Только чая не могу еще пить. До вечера не выходил. Абрамов дал денежек. Припятился Мелин. Юр. ходил в «Литературу», принес мне гвоздику. Выбирали рассказ Юр. для Москвы10. Под вечер вышли пройтись. Слабо еще ходить мне. От денег все стали довольнее. На улице паршиво. Встретили Зайчика. Олет окончательно рассталась с Артуром, купила провизии на 500 р. и бродила по городу, а он ждал голодный. Говорили с переплетщиком <sic!>. Бурцев в окне торчал и кланялся. Хотелось работать, но потушили свет.
24/11 (четверг)
Здоров уже и бодр. Юр. переписывает свои рассказики. Сашенька пришел. Обед с мясом, варенье, но суп отвратный. Насилу доплелись до Отдела. Там все рады. М<ария> Ф<едоровна> играла в светскую даму, любезна и летняя какая-то. Юр. долго не шел. Застал Абрамова. Там был Есенин11. Разные поручения. У Оленьки была уже Лиза, Бабенчиков и Коля, потом Володя и Радловы и Жак. Мило было. Винегрет, пирог и холодный кофе. Играл «Забаву дев». В «Студии» всякие пертурбации.
25/12 (пятница)
Что же было? жара невозможная; часа в четыре пролился ливень с солнцем. В «Литер<атуре>» долго ждал. Тяпа с мамой, дядей бродили стадом. Гржебин в белой рубашечке изображал теннисиста «Мальсик из „Суппанника“»12. Свириденко ползала, она влечет и пугает меня какою-то грязью, как всякая теософия. Купил тухлых папирос, очень дорогих конфет и зауныл. Маленькая с Лизой бежали. Доканчивал статью13. В отделе сидел Энгельгардт и разводил какую-то бодягу о Китае14. Немного устроил. Юр. зашел. Вышли с Голлербахом. Он слюнявый все-таки. Пили чай. Вечером писали, но на меня напала какая-то меланхолия.
985 <р.>
26/13 (суббота)
Денег нет. Плоховато ели. Сладкого, папирос нет. Юр. хочется не выходить. К Бронштейну он опоздал. Сегодня я больше устаю, чем это время. Ромма долго не было. Юр. я не дождался. Бежит перед закрытием лавки продавать книги и чашку свою. Я нервничаю сегодня. Был на репетиции. Много знакомых, но все далеки как-то. Переплетник приехал из Одессы. Всё-таки жиды все за большевиков, боясь погромов. Пили еще чай. Ужасная была каша. Спать лег.
120 р.
27/14 (воскресенье)
Были у Веры Ал<ександровны>. Завтракали без нее. Мила, строит планы. Дала денежек. Встретили Олет. Поплелись к Сашеньке. Они, кажется, не ждали нас. Болела голова. Пришел еще инженер какой-то с именинницей. Встретили Лулу и Розу Львовну. Побыл Юр.*
* Окончание тетради VIII. Тетрадь IX, содержащая записи с 28 июля 1919 г. по 27 февраля 1920 г., в собрании РГАЛИ отсутствует.
