Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина
Воспитывавшаяся вместе с ней Генриетта де Серсей, племянница госпожи де Жанлис, была толстая девушка, не лишенная остроумия и наделенная тем достоинством, что нимало не ревновала к Памеле. Однако же она ее не любила, как я полагаю, и сожалела о тех заботах, которыми окружала ее госпожа де Жанлис. Прилежно используя предоставленную ей возможность получить образование, она обладала выдающимися познаниями и талантами. Я знаю от госпожи де Баланс, что Луи-Филипп в восемнадцать лет был в нее влюблен и после смерти своего отца Эгалите хотел на ней жениться, но она отказала ему и вышла замуж в 1793 году в Гамбурге за негоцианта господина Матисена. После года супружества она повстречала молодого швейцарца по имени Фингерлин, занимавшегося коммерцией в том же городе, и они вызвали своим поведением такой скандал, что старый Матисен с ней развелся. Тогда она вышла замуж за своего любовника Фингерлина, с которым дальше всегда жила хорошо и имела много детей. Госпожа де Жанлис говорит о ней и о ее дочерях в своих мемуарах.
Странно в этом семействе было то, что госпожа де Жанлис, у которой действительно была дочь от Эгалите, возненавидела ее с самого детства, и, когда ее законная дочь вышла замуж за господина де Баланса, она поручила ей это дитя, тогда восьми или десяти лет от роду, под тем предлогом, что ее воспитание послужит для обучения госпожи де Баланс тому, как ей впоследствии воспитывать своих собственных детей. Эта девочка, считавшаяся подкидышем, была, таким образом, сестрой госпожи де Баланс по матери и сестрой Луи-Филиппа по отцу. Она была весьма разумна и очень неразговорчива. Я не знала никакого другого имени ее, кроме Эр-мины. Госпожа де Баланс выдала ее замуж за биржевого маклера по фамилии Коллар, который приобрел, неизвестно как, довольно изрядное состояние. От этого брака родилось несколько дочерей. Все они были хорошо устроены. Дочерью одной из них, госпожи Каппель, приходится печально знаменитая госпожа Лафарж.
II
Весной 1789 года, после зимы, столь жестокой к беднякам, и еще до открытия Генеральных Штатов, все были как никогда расположены развлекаться, не стесняясь нищеты народа. В Венсене были устроены бега, на которых лошади герцога Орлеанского выступали против лошадей графа д’Артуа. Как раз когда мы с госпожой де Баланс возвращались с последнего заезда в ее экипаже и проезжали по улице Сент-Антуан, мы и оказались посреди первого народного сборища той эпохи — того, при котором было разгромлено обойное заведение почтенного мануфактурщика Реве-льона{79}. Только гораздо позже я узнала объяснение этого бунта, который был устроен подкупом.
Когда мы проезжали через толпу в четыреста или пятьсот человек, запрудившую улицу, вид ливрей Орлеанского дома, в которые были одеты люди госпожи де Баланс, поскольку господин де Баланс занимал пост первого конюшего при герцоге Орлеанском, возбудил энтузиазм этого сброда. Они на мгновение остановили нас с криками: «Да здравствует наш отец! Да здравствует наш король Орлеанский!» Я тогда мало обратила внимания на эти возгласы. Они мне пришли на память несколько месяцев спустя, когда я удостоверилась в планах этого ничтожества герцога Орлеанского. Я не сомневаюсь, что народное возмущение, разорившее Ре-вельона, было подстроено, чтобы избавиться от этого достойного человека, который давал работу трем или четырем сотням рабочих и пользовался большим уважением в Сент-Антуанском предместье.
Вот его история, как он сам ее рассказывал. В ранней юности он работал, я уж и не знаю, по какому ремеслу, в этом предместье, где он всегда и жил. Однажды, отправляясь на дневную работу, он встретил бедного отца семейства, рабочего, как и он сам, которого вели в тюрьму за неуплату кормилице. Тот был в отчаянии, оставляя свою жену и детей в ужасной нищете, которую его пребывание в тюрьме еще усугубило бы. Ревельон, воодушевляемый чувством, что Провидение послало ему эту встречу не случайно, бежит к старьевщику, продает ему свои инструменты, свою одежду, всё, что у него есть, выплачивает долг и возвращает отца семье. «С этого момента, — рассказывал он, — мне всё удавалось. Я разбогател, у меня работает четыре сотни рабочих, и я могу заниматься благотворительностью, сколько захочу». Это был человек простой, справедливый, обожаемый своими рабочими. Не знаю, что с ним стало после вечера того рокового дня, когда были сожжены и разрушены все его печатные станки, машины и склады.
Ш
По завершении выборов каждый постарался устроиться в Версале. Все члены Генеральных Штатов стали искать себе квартиру в городе. Те из них, кто служил при дворе, перевезли своих домочадцев и хозяйство в помещения, отведенные им во дворце. У моей тетушки было там свое помещение, и я жила с ней в этих комнатах. Они были расположены очень высоко над галереей Принцев. Окно комнаты, которую я занимала, выходило на крыши, но зато окно моей тетушки выходило на террасу, и оттуда открывался очень красивый вид. Мы ночевали там только с субботы на воскресенье. Господин де Пуа, как губернатор Версаля, располагал хорошеньким домиком в Зверинце, к которому примыкал красивый сад. Он предоставил его во временное пользование моей тетушке, которая устроилась там со всеми своими слугами, своим поваром и лошадьми своими и моими, то есть с моими верховыми лошадьми и моим английским конюхом. Это жилье было очень приятным. Все, кого мы знали, устраивались в Версале, и мы с веселостью и без беспокойства, по крайней мере, видимого, ожидали открытия этой Ассамблеи, которая должна была переродить Францию. Когда я теперь размышляю об этом ослеплении, я представляю его возможным только для людей молодых, как я была тогда. Но как деловые люди, министры, сам король были затронуты этим ослеплением — это необъяснимо.
У меня не сохранилась в памяти причина, по которой я не сопровождала королеву со всей ее свитой в процессии, состоявшейся после мессы Святому Духу{80}. Я ходила смотреть на эту процессию, которая проходила, как было в обычае, через плац перед дворцом, перемещаясь из одного версальского прихода в другой. Мы с госпожой де Пуа занимали одно из окон в большой конюшне. Королева выглядела опечаленной и раздраженной. Было ли это какое-то предчувствие? Господин де Ла Тур дю Пен был так разозлен, что его не избрали депутатом Генеральных Штатов, что даже не захотел присутствовать на открытии. Зрелище было великолепное; его так часто описывали в мемуарах того времени, что я не стану о нем рассказывать. Король был одет в костюм
