Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
— Ты не горюй, — утешали ее бабы в деревнях. — Жизнь, она словно колесо у телеги: еще не раз туда-сюда обернется…
За городом Хлыновом на реке Вятке совсем хорошо ехать стало, и дети повеселели. Казань глянула золотом храмов, минаретами татарских мечетей, привольно раскинулась царственная Волга. Наташа плакала часто, близость Москвы сердцем чуя. Жаркие дни стояли, дети загорели на солнце, волосы их побелели, шелковые.
— Матушка, а Москва твоя скоро ли? — спрашивал Миша.
— Скоро Москва, скоро…
Трепещи же, Анна! Страшен будет для тебя тот день, когда Наташа в Москву въедет.
* * *Летний дворец замер. Часы близились к полуночи.
Караул во дворце несли кавалергарды…
Поручик Муханов зевнул в перчатку, брякнул эфесом.
— Ночь отмаемся, — сказал товарищам, — а воутресь спать по домам пойдем.
Уж я-то славно высплюсь!
Муханов для порядка навестил Тронный зал, где возле престола застыл одинокий кавалергард с обнаженным палашом у плеча.
— Стоишь, Степан? — спросил поручик.
— Стою.
— Ну стой.
Муханов ушел. Часовой остался один. Тишина…
В отдалении царских покоев часы пробили двенадцать раз.
И вдруг двери залы Тронной со скрипом медленно растворились. Анна Иоанновна, одетая в черные одежды, неслышно прошествовала в зал. Постояла возле окна, бездумно глядя на деревья в саду, и часовой дернул сонетку звонка, вызывая к себе караул.
Над головою Муханова брякнул сигнальный колоколец.
— Караул, в ружье! — скомандовал он. — Стройся…
Императрица в Тронной зале, значит, ей нужна салютация.
Муханов выстроил караул, драбанты ружьями артикул метали, стуча прикладами. Муханов палашом просверкал и замер. Волоча за собой длинные черные шлейфы, Анна Иоанновна бесшумно двигалась через зал. Она прошла вдоль строя кавалергардии, но в глаза никому не глянула, и чем-то страшным веяло от мрачного облика императрицы…
Мороз вдруг продрал по спине Муханова. Он кинулся в покои герцога, поведал Бирону, что ея величество не спит, ходит — печальна — по Тронной зале, а голова у ней низко опущена.
— Не может быть, — ответил Бирон. — Я сам провожал ее до спальни, она покойна и здорова, убирает свою голову.
— Но я… салют чинил ей! — сказал Муханов.
Бирон пожал плечами, проследовал в спальню императрицы, а там, накрыта пудермантелем, расчесывала волосы Анна Иоанновна.
— Ты здесь, Анхен? Но тогда возле престола… кто?
Она его не поняла.
— Там, в Тронной зале, бродит женщина… самозванка!
— Не заговор ли? — испугалась императрица.
Отбросив пудермантель, Анна Иоанновна мужественно двинулась в Тронную залу. Руки в боки, императрица шла своим обычным шагом, тяжким и напряженным, от которого стонали паркеты. Бирон бежал за нею, ломая руки в ужасе, потея от страха.
— Анхен, мне страшно…
— Иди за мной!
— О-о, проклятый год сороковой, что делится на два…
— Молчи! Там мой трон… там регалии… не прошу! Это, видать, пьяная Лизка там шляется, примеривается к власти моей…
Зал. Тишина. Полумрак.
Караул стоял ровно, как и оставил его Муханов.
Руки драбантов — на приклад!
В замешательстве кавалергарды развернулись к дверям, дружно салютуя… второй Анне Иоанновне.
Две Анны Иоанновны стояли и смотрели одна на другую.
— Кто ты? — спросила та, что пришла сюда с Бироном.
Двойник ее скользил перед ней бесплотно.
— Стреляйте в нее! — велел Бирон караулу.
Вторая Анна Иоанновна шагнула вдруг назад, не оборачиваясь. И поднялась на престол. Медленно она опустилась на трон. Ее глаза уставились на царицу, светясь как-то дымно.
— Пошла вон, мерзавка! — вскричала Анна Иоанновна.
Ружья уже вскинулись, и тогда императрица странная поднялась в рост над престолом, выросла над балдахином во всю стать, и Бирон узнал в ней молодую Анну Иоанновну, герцогиню Курляндскую.
— Стойте! — завопил герцог караулу. — Не надо в нее стрелять. Вы убьете свою императрицу…
Но его императрица стояла рядом с ним, теплая, дышащая.
Ружья упали к ноге, грохоча прикладами.
Женская тень на престоле медленно растворялась в потемках Тронной залы, и Анна Иоанновна сразу ослабела:
— Это была она… смерть моя!
Стены дворца тихо потрескивали, словно таинственная самозванка проникла их насквозь, спеша наружу — прочь из этого проклятого дома в саду Летнем… Бирона колотило, зубы лязгали:
— Анхен, Анхен! Поскорей бы закончился этот год, а сорок первый год будет для нас с тобой уже прекрасен.
Анна Иоанновна резко повернула к спальням.
— Я не доживу до того года прекрасного, — сказала она…
* * *
