Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
И снова оставил себе две картошины, такие вкусные!
Так он и промышлял, пока не ударили морозы, пока не выпал снежок. Застыла сочная русская земля. Кровавя руки, ковырялся Мышецкий в твердых комьях. И лежали мертвецы — среди колхозных гряд, и глаза их, широко открытые, глядели в небо, где плавали ракеты да с шорохом разрубали тьму пулеметные трассы…
«Гомер, где ты?» — Эпос еще не сложен, Гомера нет.
По соседству с Фрунзенским универмагом и сейчас доживает старый дом, и никто из ленинградцев, пробегая мимо него, не знает, что здесь, в грозные для страны дни, собирались люди, чтобы обсудить «будущее управление Санкт-Петербургом»…
Генерал Петрищев, с которым Мышецкий сидел когда-то в «Крестах», сделал Сергею Яковлевичу доброе предложение:
— Князь, приглашаем вас на фрикассе из ангорской кошки. А пинчера моего мы уже съели… Итак, мы вас ждем, будут только свои!
От Софийки до этого дома — два шага. Ели кошку с тарелок старинного сервиза завода Гарднера. Лепестки роз и амуры на фарфоре, а на донышке тарелки лежит обнаженное диво с веером; сверху же — румяный кусочек кошки, поджаренный на жмыховом масле.
Вот поели они и стали рассуждать, как «свои» люди:
— Ну, еще день-два, большевики не устоят. Однако немцам не справиться без нас. Они это уже поняли, и вот, пожалуйста: статский советник Беляев управляет у них Дновским округом, в Порхове — Субботин ими посажен… Все — русские!
Никогда не думал Сергей Яковлевич, что у кошки может быть такое нежное мясо — почти курочка! И вожделенно переживал он слегка притушенную голодовку, раскис от пищи и тепла.
— Еще бы гарнир, господа, — сказал Мышецкий раздумчиво.
— А вам, князь, — ответили ему, — вполне подойдет портфель министра финансов, вы же там по статистике что-то шалили…
— Господа, — улыбнулся Мышецкий, — вы шутите? Никак не возьму в толк ваши странные дискуссии о портфелях.
— Мы, — пояснили ему, — говорим сейчас со всей исторической ответственностью, как истинные сыны России… Мы, последние в нашей касте, собрались здесь, чтобы не дать много власти немцам — этим извечным врагам России, этим извечным поедателям русского хлеба. Власть должна быть поделена — между ними и нами…
Сергей Яковлевич только сейчас осознал, что кошка не курочка, она шибко отдает поганым привкусом. Запить погань было нечем.
— Господа, — возразил он спокойно, — пора признать за неоспоримое всю никчемность подобных разговоров. Стыдно и позорно в час, когда народ так страдает, делить какие-то портфели. Вы не были на окопах, а я — да, я был, и меня трудно переубедить. Нравится вам это или не нравится, но истина лежит сейчас в народе. И народ отнесется к вам, как к немцам, — одинаково!
— Князь! — заметил Петрищев. — Но большевики, мне кажется, не освобождали вас от присяги, данной вами его величеству?
— Нет, они меня не освободили от присяги царю.
— Когда вы ее давали?
— По выпуске из Правоведения.
— Тогда ваша честь, князь, ваша репутация…
— Ах, оставьте! — сказал Мышецкий, мучительно переживая за людскую глупость. — Не вы ли, генерал, сидели со мною в восемнадцатом? От присяги его величеству государю-императору я не освобожден — сие так, справедливо. Но я, по выходе из тюрьмы, дал расписку о том, что никогда не буду вступать в заговоры против Советской власти… И от этой расписки не освобожден так же!
— Но это же — клочок бумаги, князь. Плюньте, порвите.
— Все в этом мире, господа, писано на бумаге. И все можно порвать. Но моя присяга императору порвана самой историей…
— Неправда! — ответили. — Ее никто не рвал. Пусть придет германская армия, и мы отыщем ее в архивах…
— Дело в том, — ответил Мышецкий, смеясь, — что германская армия никогда сюда не придет. И никогда им не копаться в наших архивах. А вы — глупцы, господа! Вы рассуждаете, как рамолики, свихнувшиеся от голода и страха… Стыдно, судари мои, до слез мне стыдно! Я пришел только на кошку… Пригласили — спасибо!
— Выходит, князь, вы не верите в могущество германской армии?
— Нет, я верю в ее могущество — армия сильная, но народ-то наш сильнее этой армии… А вы, господа, выходит, не верите в его могущество? Да постыдитесь…
— Они придут завтра, — сказал Петрищев. — Точка!
— Чепуха, — ответил Мышецкий. — Точка будет поставлена в Берлине… Я так чувствую, я так вижу!
— Князь, к чему эта пропаганда, вычитанная вами будто прямо из паршивого «Блокнота агитатора»?
— Причем здесь «Блокнот агитатора»? Просто я вспоминаю сейчас гимназию, у нас был хороший историк. Походы русских на Берлин хорошо запали мне в голову…
— Но здесь же не гимназия! И времена не те!
— Верно: времена не те, и от этого борьба будет жесточе…
Заговорщики развели руки над фарфором Гарднера, переглядываясь.
— Ну, князь, от кого угодно… только бы не от вас!
Мышецкий встал, слезы брызнули от обиды.
— Уж не подозреваете ли вы меня… Нет! Я больше вас, господа, сидел в тюрьмах. Я более вас знаю крайности советского режима… Я был на продразверстке, когда вы жили золотом с Торгсинов! Я хлебал свое горе полной ложкой. Вас не ставили к стенке, а меня они ставили. Я прошел трудный и скорбный путь, но я не потерял веры в народ русский, и люблю его по-прежнему — всей любовью, на какую способен человек. И ежели, господа, этот народ, любимый мною, поверил в идеи Ленина, то для меня вопрос ясен: «если не с Лениным, то — с народом!..» Вот мое кредо, вот мое акмэ!
