Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

Но зачем понадобился диалог с казенными стихами, поэтическую цену которым Пушкин заранее знает? Это же не “Двенадцать спящих дев”, не “Сельское кладбище”… Мы в недоумении, пока не замечаем, что цитаты из поэта-придворного переплетаются с цитатой из казненного поэта-декабриста. Не прекращая разговор с Жуковским, Пушкин начинает диалог с Рылеевым, чьи “Думы”, изданные в год восстания, оценивал невысоко. Но при этом делал исключение для “Петра Великого в Острогожске”, где изложен эпизод мирной встречи императора с Мазепой.

Где ж свидание с Мазепой

Дивный свету царь имел?

Где герою вождь свирепой

Клясться в искренности смел?

Там, где волны Острогощи

В Сосну тихую влились;

Где дубов сенистых рощи

Над потоком разрослись;

Где с отвагой молодецкой

Русский крымцев поражал;

Где напрасно Брюховецкой

Добрых граждан возмущал;

Где, плененный славы звуком,

Поседевший в битвах дед

Завещал кипящим внукам

Жажду воли и побед… <..>

Где, в стране благословенной,

Потонул в глуши садов

Городок уединенной

Острогожских козаков.

Снова летучий хорей, снова образ Петра, снова тема мира с будущим врагом, снова готовые формулы. У Пушкина: “В Питербурге-городке”, у Рылеева – “Городок уединенной”. У Рылеева – “Поседевший в битвах дед / Завещал кипящим внукам / Жажду воли и побед”. У Жуковского в “Старой песне на новый лад”: “Бились храбро наши деды; / Бьются храбро их сыны”. У Пушкина: “И пошел навстречу деда / Всей семьей наш юный флот, / И воинственные внуки / Стали в строй пред стариком…”

Но важна не параллель как таковая, не сочетание воинственной песни и примирительной баллады, а соединение стихов придворного поэта и думы друга-декабриста. В стихотворении, где речь идет о невыполненном долге царской милости.

И тут проявляется еще один литературный след – державинский.

В 1779-м (задержавшись на два года – Александр Первый родился в 1777-м) Державин написал оду “На рождение в Севере порфирородного отрока”:

Гении к нему слетели

В светлом облаке с небес;

Каждый гений к колыбели

Дар рожденному принес:

Тот принес ему гром в руки

Для предбудущих побед;

Тот художества, науки,

Украшающие свет… <..>

Но последний, добродетель

Зарождаючи в нем, рек:

“Будь страстей твоих владетель,

Будь на троне человек!”

Знакомый нам четырехстопный хорей, привычные риторические ходы, тема “человеческого” в государе, гуманизм как общий знаменатель для лояльных и гонимых, монархистов и республиканцев. Державин – общий учитель пушкинского поэтического поколения; его имя звучит как пароль, оно объединяет всех – Жуковского, Рылеева и Пушкина. Все родные, все свои, все связаны поэзией и разлучены политикой – и все когда-нибудь должны соединиться.

Конечно, это сладкозвучная утопия, но Пушкин не обманывал себя, читателей, историю и не указывал возможные пути для выхода из тупика. Он создавал пространство идеала, отделенное от политической реальности. Отказывался от властного соблазна и возвращался сам к себе – поэту радикального единства, свободной мысли и “чужого слова”, которое способно для любого стать “своим”.

2. От идеологии – к любви

Сосредоточившись на общем (Пушкин – проигравший идеолог и победивший поэт), мы поневоле забросили личное. И должны будем снова сместиться в 1820-е, когда он начал думать о семье как неизбежной и желанной цели, потому что смертельно устал от рассеянной жизни и убегал от собственного прошлого.

То ли дело быть на месте,

По Мясницкой разъезжать,

О деревне, о невесте

На досуге помышлять!

То ли дело рюмка рома,

Ночью сон, поутру чай;

То ли дело, братцы, дома!..

Ну, пошел же, погоняй!..

И чем ближе было расставание с холостяцким бытом, тем лихорадочней становились романы. В 1827-м оборвана связь с Анной Керн, хотя общение и продолжалось, но никуда не делись женщины с “пылающей душой” и “бурными страстями”, подобные графине Аграфене Фёдоровне Закревской. Смуглая, яркая, рослая, она сражала южной красотой и демонстративно вольным поведением. Вяземский называл ее “медной Венерой”, Пушкин (если “Портрет” действительно посвящен ей) – “беззаконной кометой”; Баратынский, который слишком близко знал ее в Финляндии, отзывался об эксцентрическом характере Закревской так: “Как Магдалина плачешь ты, / И как русалка ты хохочешь!” Она действительно манила по-русалочьи и щедро молилась.

Окружение Закревской сохранило множество преданий о ее поклонниках; Пушкину в этой любовной легенде отводилась роль вскипающего дикаря. Племянница Аграфены со слов тетки записала нечто вампирически-невероятное: “в гостях… он, ревнуя…, разозлился на нее и впустил ей в руку свои длинные ногти так глубоко, что показалась кровь…”

Вообще же, по выражению Ахматовой, 1828-й – самый разгульный год пушкинской жизни, беспорядочный, безудержный до полного отчаяния.

Поэт игриво объяснял благонамеренной Елизавете Хитрово по прозвищу “Лиза Голенькая” (причина – склонность к декольте), которая была старше на шестнадцать лет и поэтому его любовно опекала: “…я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо проще и удобнее. <..> Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т. д.” (по-французски, между августом и октябрем 1828-го). За игривостью прячется горечь; горечь связана с опытом страсти, от которого Пушкин смертельно устал. И это не считая череды мимолетных влюбленностей – не путать с открытым пороком, платонической дружбой и флиртом. Ускользающие чувства волновали кровь, заставляли нервничать, дарили радость и не обязывали ни к чему. Ухаживание могло закончиться объяснением; объяснение – согласием на свадьбу, а могло зависнуть в некой неопределенности. Иногда “зависало” семейство невесты, что было неприятно, но терпимо, иногда несостоявшийся жених, который внезапно исчезал и вдруг заявлялся через долгое время. Тогда его ждал холодный прием.

Зимой 1827-го Пушкин навещал Екатерину Николаевну Ушакову, флиртовал, но предложения не делал. Потом исчез на полтора года, а когда опять явился к Ушаковым, получил заслуженную шпильку. По семейному преданию, узнав, что “Екатерина Николаевна помолвлена за князя Д-го”, Пушкин вскрикнул: “С чем же я-то остался?” И услышал в ответ: “С оленьими рогами”.

Укол был хорошо рассчитан: Екатерину Ушакову Пушкин променял на дочь президента Академии художеств Анну Оленину, девушку крепенькую, бодрую и смелую до дерзости; Пушкин называл Оленину “драгунчиком”. Восторга