Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
И от этой просьбы стало Карабанову еще горше. Денщик ушел, и жажда скрутила внутренности почти острой болью. Брезгливость не позволяла Андрею пить гнойную воду, и он не знал, чем утихомирить жар в теле. Карабанов понимал, что есть еще один способ. И к нему многие прибегают. Но он еще не пробовал. А сейчас попробует…
В комнате никого не было. Однако он зашел в угол, словно стыдился кого-то невидимого. Выпить эту гадость было трудно. Карабанов решил покончить единым глотком и сразу понял, что этим способом жажды не утолить.
И отбросил от себя испоганенную кружку.
Вышел. Мутило и поташнивало от слабости.
— Какая мерзость! — простонал он, сплевывая.
Встретил Хренова: идет старик, в руке — трофейная винтовка дальнего боя, через плечо торба холщовая, как у калики перехожего, а в торбе патроны запасные.
— А ты еще не подох, дед? — спросил Карабанов.
— Куды-ы спешить, ваше благородье. Вот поясница гудит, а так-то и ништо мне. Даже блондинка меня не кусает. С других — быдто крупа, так и сыпет, так и сыпет. А у меня хошь бы одна. Инда обидно, коли делать нечего… Что ни говори, а все работа!..
— Эх, дед, дед… Из какого дерева тебя вырубали?
Карабанов прошел мимо шатра, под которым трудились персы, спросил часового:
— Будет ли толк? Когда же вода?
— Да ночью возились. Сейчас, видать, спать легли. Стихли…
Карабанов распахнул полы палатки. Так и есть: среди разбросанных инструментов лежали персы, уже мертвые. Между ними, уходя в бездонную глубину, чернела сухая глубокая скважина.
— Уходи с поста, — сказал Карабанов. — Больше тебе здесь делать нечего… Уходи!..
Было в роду Карабановых, гордившихся родством с князем Потемкиным-Таврическим, такое стыдное предание из времен Пугачевщины… Прабабка Андрея, женщина красоты невозможной, приглянулась одному мужику-атаману, и два года он возил ее по степям да низовьям. И будто бы родила она ему сына, и был тот сын родным дедом поручика Андрея Елисеевича Карабанова. В роду от него это скрывали, видел он только портрет своей красавицы прабабки, зверски изуродованной ревнивым прадедом, но от крепостных людей слышал эту историю не раз, и до сей поры, до «сидения» в Баязете, он стеснялся доли мужицкой крови в своих жилах. И только сейчас ему вдруг захотелось влезть в шкуру какого-нибудь Участкина или Егорыча, чтобы вот так же бестрепетно и стойко, как и они, переносить все тяготы осадной жизни…
На дворе, кольцом извиваясь вокруг бассейна, стояла длинная шеренга людей.
— Вы чего тут собрались? — спросил он.
— Очередь, ваше благородие.
— За чем очередь?
— На фильтр…
— Куда-а? — не понял Андрей.
— Да вот, — объяснили ему, — живодеры наши, говорят, по кружке чистой воды давать станут!
— Кто последний? — спросил Карабанов.
— Идите уж… мы пропустим.
— Нет, — ответил Андрей, — я выстою вместо с вами!..
* * *Они стояли возле стены.
— Мне пришла мысль тогда, — сказал Некрасов, — заменить синус мнимым его выражением. Вот так… Тогда можно представить себе, что подынтегральная величина происходит от интегрирования известной функции бэ, дающей вот такой результат…
— Я вас понял, — ответил Клюгенау и отобрал из пальцев штабс-капитана кусок розовой штукатурки. — Тогда: минус бэ-икс, деленное на икс, между пределами от плюс а до минус бэ… Здесь я впишу так… Дифференцируя, мы получим…
Ватнин крикнул им с крыши:
— Вы что, не слышите? Подобьют вас, умников, турки…
К ним подошел Сивицкий:
— Нет ли у вас, господа, закурить?
— Нету, Александр Борисович. Спросите у казаков.
— И у них нету. Вот беда…
— Может, у нашего хана?
— Нет уж. Благодарю покорно. Лучше портянку изрублю в табак и выкурю…
К врачу, шатаясь, словно тень, приблизился солдат.
— Э! — сказал он, показывая ему белый язык.
— Большая лопата. Иди, братец.
Но солдат не уходил.
— Э! Э! — говорил он.
— Так чего тебе надо?
— Э!..
— Ну, ладно. Так и быть. Скажи, что я велел. Три ложки воды пусть даст госпожа Хвощинская.
Солдат ушел.
— Вот и все время так… Эй, эй! — окликнул врач одного солдата. — У тебя курить не найдется?
— Откуда? — спросил солдат.
— Да, тяжело…
Отец Герасим, босой, в рваной солдатской рубахе, пробежал мимо, неся в руке кусок яркого мяса.
— Где раздобыл, отец? — спросил Некрасов.
— Лошади, — ответил священник, воровато оглядываясь. — Лошади падать стали.
— Какой же сегодня день?
— Семнадцатый, господа. Семнадцатый…
Помолчали. Каждый думал о своем.
— Штоквиц говорит, будто котенок у него сбежал.
Некрасов понимающе улыбнулся:
— Дальше комендантского желудка бежать ему некуда!
— Я тоже так думаю, — согласился Клюгенау.
— Где же достать покурить? — спросил Сивицкий.
— Дениски нет — он бы достал.
— Дениска теперь далеко…
Опять замолчали. Говорить было трудно. Языки от жажды едва ворочались во рту.
— Ну, ладно. Надо идти, — сказал Сивицкий и пошел.
— Хороший он человек, — призадумался Некрасов.
К ним подошла цыганка, оборванная и страшная, но еще молодая. Худые ноги
