Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
Фон Герделер пытался остановить ползущих назад егерей. Одного подвернувшегося под горячую руку солдата он пристрелил, чтобы видели все, но ничего этим не добился. Эсэсовцы — то ли их обязывало к тому особое положение или просто под влиянием винных паров — действительно сдержали свое слово и вырвались вперед. Но через минуту вернулись обратно, волоча одного убитого и двух раненых, обзывая егерей трусливыми собаками.
Франц Яунзен, мечтавший когда-то о черном мундире СС, восхищенно заметил:
— На таких героях мой фюрер построил свои победы!..
Однако «герои» забрались в дот и больше в траншее не показывались.
Скоро в атаку снова пошли русские танки. Пауль Нишец вспомнил Фермопильское ущелье, бросок на Крит, бои под Нарвиком; еще никто — ни греки, ни французы, ни норвежцы, ни англичане — не выставляли танков против носителей эдельвейса. И не потому, что егеря были грозой для них, а потому, что танки не могли пройти там, где проходили «герои Крита и Нарвика»…
«Как говорил Карл Херзинг? — вспомнил неожиданно для себя Нишец. — «Мы прошли всю Европу, но не по низинам, а по горным кручам, где росли любимые цветы фюрера…»
Ефрейтор тоскливо огляделся вокруг, силясь найти если не эдельвейс, то хоть одну травинку. Но кругом лежали выжженная развороченная земля и обугленный камень, по которым с грохотом катились советские танки. Грозные машины вползали на скалистые карнизы, скатывались в долину предстоящего боя.
Фон Герделер приказал осветить поле боя ракетами.
— Каждому, — крикнул он, — кто подобьет танк, обещаю здесь же выдать Железный крест!..
Франц Яунзен перестал шептать молитвы, толкнул ефрейтора:
— Ты слышишь? — и придвинул к себе связку гранат.
Рев танков неумолимо подкатывался к траншеям. Немецкие орудия стреляли безостановочно, но бронированные громады по-прежнему стремились вперед. Их башни извергали огонь. Инструктор продолжал что-то кричать, но лишь немногие солдаты решались поднять лицо.
Тогда фон Герделер отстегнул от пояса флягу и подскочил к одному егерю.
— Пей, пей, — бешено заорал он, тыча в рот ошалевшего солдата горлышко, — пей, пей, и будешь героем!
Перебегая от одного к другому, оберст лихорадочно подносил каждому егерю флягу со спиртом.
— Пей, пей, пей, — кричал он, — ты пропустишь танк и ударишь его сзади!.. Пей, пей — Железный крест за тобой!..
Дошла очередь и до Нишеца. Когда фон Герделер хотел оторвать флягу от его губ, ефрейтор стиснул зубами горлышко и жадно хлебнул еще три глотка подряд. Уж если умирать — так чтобы ничего не чувствовать. И, упаси бог, чтобы думать! Ибо если задумаешься, то сразу вставай и беги без оглядки…
Грохочущий танк вырос перед траншеей совсем рядом.
Франц Яунзен выругался, швырнул ему под гусеницу связку гранат. Но докинуть не хватило сил — она разорвалась раньше, чем танк наехал на связку. Вслед полетело еще несколько гранат.
Но танк уже вполз на окоп и стал крутиться над ним, работая только одним сцеплением. Оборванная гусеница, проволочившаяся за машиной, свесилась внутрь окопа и с минуту молотила все живое, как гигантский цеп.
И вдруг русское «урра-а!» раздалось над головами егерей. Это автоматчики спрыгнули с танковых башен, рванулись в траншеи. Появление их было неожиданным. Суматошные выстрелы захлопали вразброд.
— Куда? — закричал фон Герделер. — Стой!..
Из дота, дергая затворы шмайсеров, выскочили эсэсовцы. Один из них оттолкнул от пулемета пожилого фельдфебеля, сам прильнул к прицелу.
— Стой!.. стой! — орал оберст и, как простой солдат, лихорадочно кидал гранаты.
Но было уже поздно: русские ворвались в окоп; началась схватка. И те, кто уже испытал на себе натиск войск Карельского фронта, давя друг друга, бросились в запасные ходы сообщения.
Бросились, увлекая за собой одиночек, решивших вступить в борьбу, и одним из таких одиночек был Пауль Нишец. Пробегая по окопу, он мельком успел заметить фон Герделера: инструктор стоял в офицерской ячейке и деловито опустошал обойму своего пистолета. Он стрелял в два приема: одна пуля — в русского (не наступай!), другая — в егеря (не отступай!).
Когда же ефрейтор вырвался из гущи боя, он долго бежал ломаными зигзагами, ложился, снова вскакивал, полз и спотыкался, не чувствуя боли падения. Его остановил лейтенант Вальдер, спросил плачуще:
— Нишец, и — вы? И — вы?.. Старый солдат, ах!..
Ефрейтор остановился, посмотрел назад. Траншеи были уже в руках русских, и только на бруствере еще отбивались эсэсовцы.
Дорога в Петсамо
Скоро — бой!..
Бой скоро, но в клубе губы Тюва, начиная с вечера, не переставала играть радиола, автоматически сбрасывая с диска одну за другой заигранные пластинки. Девушки — зенитчицы, санитарки, коки, связистки, писари — сидели рядком на скамейках, расставленных вдоль стен, и обмахивались платочками, над кружевами которых они немало потрудились в долгие полярные ночи.
«Ух, как жарко!» — мелькали платочки, и матросы, готовые идти сегодня в полночный бой, протягивали девушкам руки, просили:
— Ну, еще один вальс?
— Ой, не могу, устала!
— А я вас очень прошу!
— Ну, если так, то — пожалуй…
Мордвинов танцевать почему-то стеснялся и долго сидел в углу, возле помоста сцены, наблюдая за парами. Он понимал, что это не совсем удобно сидеть вот так, никого не приглашая, только смотреть на
