Иеромонарх революции Феликс Дзержинский - Алексей Александрович Бархатов
Пошли аресты… Приказом по Петроградскому военному округу было объявлено об упразднении всех офицерских и классных гражданских чинов, званий и орденов.
Однако все предпринятые меры не смогли предотвратить решение «Союза союзов служащих государственных учреждений» о начале Всероссийской политической забастовки. А сегодня была перехвачена телеграмма так называемого подпольного «Малого совета министров» с призывом к саботажу во всероссийском масштабе. Ситуация в Петрограде и других городах могла выйти из-под контроля.
С этими безрадостными новостями и вошел Бонч-Бруевич к Ленину. Тот, лишь на минуту оторвавшись, продолжал что-то быстро писать:
– Извините, Владимир Дмитриевич, буквально через минуту буду весь в вашем распоряжении.
Грузно опустившись в кресло сбоку от письменного стола, Бонч-Бруевич глубоко вздохнул и водрузил перед собой внушительный кожаный портфель, купленный ещё в Цюрихе, и с тех пор неизменно сопровождавший хозяина. Представить Владимира Дмитриевича без этого аксессуара было практически невозможно. А о вместимости его можно было только догадываться. Это был явный родственник сказочной скатерти-самобранки. В нужное время из него извлекался тот самый единственно нужный документ.
Щелкнули открываемые замки, и в комнате сразу почувствовался запах типографской краски, давно заглушивший прежний аромат кожи, искусно выделанной европейскими мастерами.
Некоторые шутили, что этот портфель обладал уже и собственным авторитетом, и даже солидным партийным стажем. Действительно, за полтора десятка лет он побывал подручным и эмигранта, и подпольщика, и агента нелегальной «Искры», изобретателя конспиративной множительной техники, руководителя легального издательства «Жизнь и знание»… Скрывал в своих недрах рукописи, листовки, прокламации, свежие номера газет, уверенно располагался на столе главного редактора «Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов»… В знаменательный день 25 октября именно он порадовал Ленина публикацией обращения «К гражданам России!» и «Декрета о земле». А теперь вот сей портфель дослужился и до непременного присутствия на заседаниях нового правительства. Правда, последнее время его содержимое стало все чаще вызывать озабоченность и тревогу.
Наконец Ленин закончил писать, отложил ручку и бумагу. Бонч-Бруевич стал докладывать положение. Владимир Ильич внимательно слушал, не перебивал, лишь поводил головой, сжимал переплетенные перед собой пальцы и хмурился. Затем резко поднялся, нервно прошелся по кабинету и воскликнул:
– Владимир Дмитриевич! Я понимаю, что вам сложно. На вас и, кроме этого, масса важнейших ежедневных дел. Но неужели у нас не найдется своего Фукье-Тенвиля[2], который обуздал бы контрреволюцию? Сейчас это вопрос жизни и смерти!
Сравнения с Французской революцией, с Конвентом, с Робеспьером, Маратом и Дантоном, с якобинцами последние месяцы были особенно в ходу. Троцкий и Бухарин даже предлагали вместо Учредительного собрания созвать «Революционный Конвент» из большевистской и левоэсеровской фракций. Однако Фукье-Тенвиля как-то до этого не поминали. И не только из-за «непролетарской» сложности фамилии. Общественный обвинитель французского трибунала отправил на эшафот слишком многих, в том числе и Дантона. Но в итоге и сам не избежал этой печальной участи.
– Фукье-Тенвиль, насколько я помню, действительно навел порядок, но он был юристом, а вовсе не революционером, – мягко заметил Бонч-Бруевич. – Верно служил сначала королю, а потом и Конвенту… Вот, кстати, посмотрите, что пишут в своем постановлении прежние сыскари Петрограда.
Он достал из портфеля еще одну бумагу и зачитал:
«…Имея в виду, что служащие уголовного розыска по своему призванию имеют своей задачей и обязанностью лишь борьбу с уголовной преступностью, что учреждение это беспартийно и помогает всякому пострадавшему и работа его не приостанавливалась при всех сменах правительственной власти, несмотря на двукратный разгром управления заинтересованными уголовными преступниками, общее собрание постановило продолжить свою уголовно-розыскную работу при существующей в данный момент власти и исполнять свой тяжёлый гражданский служебный долг перед населением Петрограда по борьбе со всевозрастающей уголовной преступностью».
– Всевозрастающей!.. А возрастает-то почему? – мгновенно отреагировал Ленин. – Потому что тесно сплетена с контрреволюцией. Нам нельзя повторять ошибок Парижской коммуны. От прежней государственной машины мы ничего не получим, кроме саботажа. Нам нужен свой государственный аппарат. Юрист, говорите? Юрист… Вот эсеры предлагают в наркомы юстиции адвоката Штейнберга. И мы согласимся. Хотя нам вовсе не адвокат нужен! Нам нужен наш, «красный» Фукье-Тенвиль! Не юрист, а именно революционер! Якобинец! Верный делу партии, энергичный, незапятнанный и авторитетный. Который будет действовать твердо, решительно и беспощадно. И нужен незамедлительно!
Он снова занял место за столом. По ставшему задумчивым, даже чуть отрешенным лицу, по покинувшим собеседника глазам, по неторопливо поглаживающим бородку пальцам было видно, что в уме он перебирает различные кандидатуры.
Бонч-Бруевич тоже сидел молча. Знал, что в таких случаях Владимир Ильич не любит подсказок, предпочитает собственные решения. Названная кем-то кандидатура может принести скорее обратный эффект.
А на следующее утро в самом начале их разговора Ильич сам вернулся к этой теме. Интонация прозвучавшего вопроса «Не поручить ли нам это товарищу Дзержинскому?» не оставляла сомнений в окончательности решения, которое он тут же и обосновал:
– У Дзержинского нюх на предателей и провокаторов просто отменный. Он еще в подполье это проявил. Честный, принципиальный. Энергичный. Ситуацией владеет и организатор хороший. Ликвидационная комиссия Военно-революционного комитета и без него справится. Давайте сегодня же вынесем это на Совнарком. Примем решение. И пусть товарищ Петровский немедленно сообщит Феликсу Эдмундовичу.
Владимир Ильич на минуту задумался и продолжил:
– И вот ещё что… Надо бы прояснить возможность такой всероссийской забастовки, которой нас пугают, и ломки этой ситуации путем, к примеру, лишения стачечников продовольственных карточек. А заодно сразу выработать текст особого декрета о недопустимости стачек в государственных учреждениях. Можно поручить это Троцкому. И передать Дзержинскому.
Я тоже подготовлю Феликсу Эдмундовичу записку по этому поводу. А уже завтра, – Ленин поднял указательный палец, – и это тоже не забудьте в повестке, ждем его на заседании с конкретными предложением по составу и первоначальным мерам. По поводу мер пусть особо не стесняется. Миндальничать не время!
Глава 11
Всероссийская чрезвычайная
Когда Петровский зашел в кабинет Дзержинского, у того была делегация крестьян из Псковской губернии.
– Сегодня важно разрушить старый порядок, – внушал им Феликс Эдмундович. – Научиться жить по-новому. Нас, большевиков, еще не так много, чтобы без вас выполнить эту историческую задачу. Мы здесь только для того, чтобы направить в нужное русло ваши действия, в которых и жажда справедливости, и стремление к счастливой, свободной жизни, и законное желание угнетенных отомстить своим угнетателям, которые, кстати, вовсе
