Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
Его унесли влежку, полумертвого, взялись за Овцына.
На полу под лавкой медленно остывала раскаленная шина.
— Вот этой железиной, — шепнул он Тишину, — и поучают…
Начал речь капитан Суворов, к Тишину обратясь:
— Так поведай нам, доводчик, каково в бане при этом вот лейтенанте флотском князь Иван ея императорское величество, государыню и благодетельницу нашу «бляжиной» называл?
Тишин глаз от шины красной не мог отвести. Молчал.
— Молчишь?
— Дайте мне его, — сказал Овцын, — удушу сразу…
— Сами придушим, коли нужда в том явится.
Подьячий от страха совсем раскис:
— Пьян был, как и положено в бане… не упомню. Вы уж, ради Христа, побейте меня, коли хотите… тока не мучьте!
— А вот, — спрашивал его Ушаков, — ты же сам мне в Березове сказывал, что невеста порушенная, княжна Катька Долгорукова, любилась в остроге… Так назови, с кем она любилась?
— В свидетелях не был, — совсем померк Тишин. — Пьяным, это правда, почасту и подолгу бывал, а вот… не свидетельствовал!
— Да что ты в кусты уползаешь? — обозлились допытчики. — Вчера одно говорил, а сегодня… Да мы жилы из тебя вытянем!
Тишин от страху так ослабел, что на пол свалился, и его утащили.
Ушаков с Суворовым взялись за лейтенанта Овцына:
— Тебя-то мы как облуплена знаем. Учни с главного…
— С главного и учну, — отвечал Овцын охотно. — Матрос покойный Никита Кругляшев, из арзамаса происходящий, велико наследство мне оставил. Четыре рубля и тридцать осмь копеек скопить сумел. Прошу вас, господа, денежки те не скрасть для себя, а…
— Федя, — сказал Суворов Ушакову, — дай-ка ты ему.
Дали. Овцын легко встал. Продолжил:
— Всю жизнь человек на флоте прослужил и больше скопить не мог. Не смирюсь я перед вами, пока не узнаю точно, что деньги канонира в Арзамас поплывут…
Грех у покойника воровать!
Ушаков даже рот раскрыл:
— Да он, Вася, кажись, нас за дураков считает… Послушайка, лейтенант, мы тебя по делу сюда привели. Отвечай лучше, какие зловредные слова произносил ты на великогерцогскую светлость?
— Какие-какие? — спросил Овцын, вперед подаваясь.
— Про герцога ты что в Березове молол?
— А я и герцога никогда не видывал.
— Бирон, што ли, не знаешь?
— Вот те на! Рази же он уже герцогом стал?..
— Может, и от блуда с Катькой отпираться станешь?
— Враки все! — отвечал Овцын. — Она эвон была невестою царскою, а я лейтенант… на чужую мутовку не облизываюсь!
— А какая книга у нее была из Киева? Говори.
— Дура она! Не до книжек ей…
— А ты, умник, с чего смелый такой перед нами?
— На флоте трусов вообще не держат…
Допрос закончился страшным битьем. Герой-навигатор, ученый человек, валялся на полу, весь в крови, и одно думал о палачах своих: «Они ведь тоже русскими себя называют. Но… гляди, как за Бирона вступаются! Во как молотят… хорошо карьер делают. Быть им всем, подлецам, в чинах очень высоких!»
Он сам на ноги поднялся. Воды испить попросил.
— И, закончим, с чего и начали! — сказал Овцын неустрашимо. — Тут канонир Никита четыре рубля с копейками поднакопил. Лихих людей на Руси много — как бы не сперли те денежки. Подозреваю, что вы эти финансы уже прижулили. Так вот и говорю…
Когда его отводили в острог, навстречу попался майор Петров, которого на пытку волокли. И майор сказал Овцыну:
— Плохо, брат. Ой, как худо мне… не выдержу!
Глава 46
В любой истории, как и в любом романе, встречаются места необходимые, места служебные — места скучные. Но избегать их не следует, ибо тогда не будет ясной дальнейшая связь событий…
Волынский столько лет подряд рвался переступить порог Кабинета, и вот он его перешагнул. Сел. Отдышался. Заявил себя к делу готовым. Напрягся в чаянии деятельности.
Теперь любопытно знать — кем он там расселся?
Карьеристом? Или… гражданином?
Кабинет, язви его в корень! Учреждение самодержавное.
«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй…»
По сути дела, вся несчастная Россия распята под властью этой адской канцелярии, где восседает главным Остерман…
Волынский был готов к исправлению службы по делам высоких предначертаний отечества, но поначалу даже растерялся. Купцы тащили в Кабинет штуки парчи, Остерман с аршином в руках мерил их, просматривал кружева на свет возле окна, торговался о ценах, барышничал… Ладно. Царица ведь тоже баба, и одеться ей хочется, Волынский с этим согласен. Но при чем здесь Кабинет?
— Министры, — утверждал он, — существуют ради забот важных, а тряпки мерить и другие способны… только покажи — как!
— Не хочешь ты, Петрович, государыне услужить, — выговаривали ему Черкасский с Остерманом. — Ай, ай, не хочешь.
— Государыня не для того меня на службу в Кабинет призвала,
