Шура. Смех и слезы. Взлет, падение и новое начало звезды 90-х - Александр Николаевич Медведев

запломбирован. Как-то ночью, во времена сухого закона, в «Русь» приехали депутаты: «Вера Михайловна, водочки дашь?» Бабушка сказала: «Ну, водочки-то дам». Но какой уважающий себя депутат станет пить водку без закуски – даже во времена сухого закона? В ресторане никакой еды на тот момент уже не осталось. Бабушка, недолго думая, нашла где-то отрезанные кончики огурцов-помидоров на выброс, нашинковала, сбрызнула чем-то, и вуаля: «Мальчики, салатик!» В итоге депутаты уехали домой сытые, пьяные и счастливые.

С прабабушкой

Бабушка была с фантазией и очень весёлая. Она каким-то удивительным образом успевала всё. Придя домой после работы в ресторане, она накрахмаливала марлю, вешала её сушиться на кухне и ложилась спать на пару часов. А утром в нашей «однушке» уже выстраивались в очередь пять официанток из ресторана «Русь». Бабушка сооружала для них колпаки из марли, делала им причёски, причём всё это должно было соответствовать тогдашним стандартам общепитовского заведения. Я наблюдал за процессом с раскладушки, на которой мы с братом спали по очереди. После этого надо было ещё накормить Мишу завтраком и отправить в школу (благо я не учился), собрать раскладушку и выгулять собаку. Наверное, хорошо, что в то время не было гаджетов, – никто не отвлекался на всякую ерунду. Иначе как можно было всё это успеть?

* * *

Помню, как однажды влюбился в девочку из пригорода. Это была неразделённая любовь. Девочка была с голубыми глазами и нежным голосом; я очень по ней страдал. Бабушка выгребала для меня двушки из ресторанной кассы, и я бегал звонить своей возлюбленной из телефона-автомата. Занимал будку часа на два, объяснялся в любви, плакал, а снаружи выстраивалась огромная очередь, где меня крыли последними словами, так как телефон был один на весь район. Это было очень чистое, светлое и весёлое время.

* * *

Когда мне было лет десять, я оказался в интернате для трудных подростков. Отдать меня туда было коллегиальным решением школы, и мама была с ним согласна. Я её, в общем-то, вполне понимаю: её и бабушки целыми днями не было дома, мы с Мишей были предоставлены сами себе и всё время дрались. При этом Миша был тихим и спокойным ребёнком, чего нельзя сказать обо мне. Мама поговорила с завучем школы, где я учился, и та предложила отдать меня в интернат, заметив, что я «совершенно неуправляемый». Я и правда был таким.

В интернате я провёл недели две. Помню, там был очень высокий забор. Когда в интервью меня спрашивают, как мне там жилось, я привожу в качестве примера фильм «Хозяйка детского дома» с Натальей Гундаревой. Там есть пронзительный эпизод, когда главная героиня приходит в интернат и приносит ребёнку яблоко, он протягивает за ним руку через решётку, а оно застревает… Маме этот пример не нравится, она говорит, что я слишком сгущаю краски и со мной ничего подобного не было. Может, и так, но зато лупили меня там почти каждый день. Дело в том, что в интернате жили подростки, которые были намного старше меня. У каждого из них родители либо сидели в тюрьме, либо были лишены родительских прав, либо умерли, и тут пришёл я – такой холёный, красивый, да ещё и при живых родителях. Кроме того, все знали, что моя бабушка работает в ресторане. Это при том, что эти подростки находились в интернате постоянно, а я пришёл всего на пару недель. Как бы там ни было, я всегда мог за себя постоять – слава богу, рука у меня тяжёлая. И всё-таки нелегко было осознавать, что родная мать выставила тебя из дома.

Плюсом интерната было то, что днём меня никто не ограничивал в передвижении – я садился на трамвай, проезжал пару остановок до бабушкиного ресторана и шёл к ней обедать. Кроме того, на выходные меня отпускали домой. Насколько я понимаю, бабушка не знала о мамином решении, но мама никогда не настаивала, чтобы я держал это в тайне. Я сам не хотел об этом говорить. И о том, что меня бьют, тоже молчал, а то бабушка всем бы головы поотрывала. Я просто приходил к ней, обедал, а вечером возвращался обратно. Было слегка грустно, но я не унывал. Пару раз я приводил в ресторан ребят из интерната, и бабушка их кормила. Когда спрашивала, кто это, я говорил, что друзья.

Однажды подростки чуть не устроили в интернате пожар, и после этого мама решила, что мне там оставаться опасно. Вскоре я вернулся домой.

* * *

Всё моё безумно счастливое детство прошло в ресторане «Русь». Он был в двух шагах от моей песочницы, поэтому ходить туда я начал лет с трёх. Я шёл через двор с гордым и важным видом, чувствуя себя под бабушкиным покровительством. Директриса ресторана терпеть меня не могла, потому что я был, что называется, не комильфо. Например, одним из моих развлечений было залезть под стол и связать посетителям шнурки. Клиент приглашал даму на танец, вставал из-за стола и тут же падал.

Ещё я развлекался тем, что подсовывал пьяным клиентам чужие номерки, и они уезжали домой не в своих шубах. Завсегдатаи ресторана, которые уже привыкли ко мне, говорили бабушке: «Смотри, опять твой лазает под столами. Коленки все порваны». У меня тогда были роскошные кудри, из-за чего за мной закрепилась кличка «Пушкин». Из-под столов я слышал разговоры посетителей: «Девки, смотрите, вон Пушкин лазает. Прячьте номерки, а то опять в чужих шубах домой пойдёте». За эти шубы бабушка утром готова была меня убить. «Ты чего творишь? – кричала она. – Мне опять из-за тебя идти ресторан открывать, с шубами этими разбираться?» В ресторане от меня никому житья не было, а я очень веселился. И если что – нырял за красную бархатную занавеску, за кулисы, где никто не мог меня найти.

Меня воспитывали женщины. Мой отчим Николай – мамин муж и отец брата Миши – с нами не жил, мама развелась с ним, когда мне было четыре года. Тем не менее я знал о его существовании и долгое время считал своим родным отцом. Правда о моём рождении всплыла, когда мне исполнилось шестнадцать и мы с мамой отправились в паспортный стол. Она сказала, чтобы я в своём паспорте вместо отчества «Николаевич» написал «Владимирович». Для меня это был шок. До шестнадцати лет у меня даже на школьных тетрадях было написано: «Медведев