Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

С позиций XXI столетия сделка кажется двусмысленной, а цена уступок слишком разной. Монарх всего лишь отменяет некоторые ограничения, а Пушкин – отдает себя. Он вынужден вести моральный торг с политиком, который подписал приговор Рылееву, арестовал Кюхлю, Пущина, Бестужева, не позволит вернуться в Россию Тургеневу. Вскоре после московской встречи будет набросан рисунок: силуэты повешенных, подпись “И я бы мог как шут ви<сеть>..” Но сцена в Чудовом дворце не оставляла места для ремарки “Пушкин безмолвствует”. Только “Да здравствует царь Николай Павлович!”. И Пушкин, по сути, ее произнес.

Но это – с нашей точки зрения. По тогдашним меркам царь предлагал хороший вариант. Даже пушкинский симпатизант и (после подавления Польского восстания) непримиримый критик Адам Мицкевич напишет в некрологе Пушкину: “Это был первый случай, когда русский царь говорил с одним из своих подданных о литературе! Он поощрял поэта к продолжению творчества, он позволил ему даже печатать все, что ему угодно, не обращаясь за разрешением к цензуре”. И это сказано после крайне вызывающего стихотворения Мицкевича “Друзьям-москалям”! И не менее суровой поэмы “Дзяды”. И пушкинского сильного ответа в “Медном всаднике”. О “Клеветниках России” и не говорим.

2. Я, ты, он, она

Царь хорошо подготовился к сентябрьской встрече. Он обладал практическим умом и догадался о скрытом конфликте поэта с оппозиционными друзьями, поэтому точно выбрал тактику перехвата. Мы же с высот политики спустимся на уровень местоимений: простейшие элементы формы о многом умеют сказать.

В первом послании Чаадаеву Пушкин писал: “…Но в нас горит еще желанье, / <..> / Отчизны внемлем призыванье. / Мы ждем с томленьем упованья / Минуты вольности святой, / <..> / Мой друг, отчизне посвятим / Души прекрасные порывы! / Товарищ, верь: взойдет она, / Звезда пленительного счастья, / Россия вспрянет ото сна, / И на обломках самовластья / Напишут наши имена!”

Никаких обособленных “я”, никаких отчужденных “они”. Объединенные дружеством “мы”, “нас”, “мой”. И некая “она”, звезда пленительного счастья, которой предстоит взойти на российском небосводе. Вифлеемская ли это звезда или какая другая, кто знает. Главное, она появится. И в этом едины поэт и его адресат.

До разделения и обособления еще не дошло. Но уже в “Сеятеле”, трезвом до ледяного скепсиса, поэт отделен от народа. Здесь непредставимо общее “мы”; исключительно “я” и сплошные “они”, “их”. А в сердцевине – обезличенное “должно”.

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды… <..>

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Поэт и народы (единственное число против множественного) разделены не проблемой свободы – она неоспорима; не проблемой насилия – в этот момент оно Пушкина не смущает. А роковым вопросом: кто же обеспечит главную свободу – идти туда, куда “влечет свободный ум”?

В 1827 году Пушкин написал два стихотворения, в которых демонстрировал друзьям и обществу, что от долга дружбы он не отречется. И в то же время четко отделял себя от “остальных”.

Нас было много на челне;

Иные парус напрягали,

Другие дружно упирали

В глубь мощны веслы. В тишине

На руль склонясь, наш кормщик умный

В молчанье правил грузный челн;

А я – беспечной веры полн, —

Пловцам я пел… Вдруг лоно волн

Измял с налету вихорь шумный…

Погиб и кормщик и пловец! —

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою,

Я гимны прежние пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Арион

Связующее “мы” ни разу не встречается, но в первой части есть хотя бы промежуточное “нас” и “наш”, а во второй одинокое “я” откровенно перевешивает. И выбрана словесная конструкция, в которой “я” усилено повтором: “А я – беспечной веры полн, – / Пловцам я пел”.

Те, кто делал полезное дело – греб, управлял, ставил парус, погибли. Тот, кто занимался бесполезным делом, уцелел. Одинокое “я” усиливается, подкрепляется местоимением “мою”. Арион – сам себе сообщество судьбы, сам себе кормщик. И он по-прежнему поет.

А в послании “Во глубине сибирских руд” поэт обращается к друзьям, находящимся в “каторжных норах”. Тут разделение на “я” и “вы” неизбежно. Однако и оно могло быть смягчено союзническим “мы”. Но никакого “мы” тут нет и быть не может.

…Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье. <..>

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Когда-то Чаадаеву было обещано: “на обломках самовластья напишут наши имена”. Теперь меч отдадут – вам. “Ты” возможно только в личном обращении: “Мой первый друг, мой друг бесценный! / И я судьбу благословил, / Когда мой двор уединенный, / Печальным снегом занесенный, / Твой колокольчик огласил” (послание “И.И. Пущину”). И в апелляции к царю: “Семейным сходством будь же горд; / Во всем будь пращуру подобен”. А в разговоре с “падшими” друзьями – “ты” исчезнет.

Пушкин был готов идти на политические компромиссы, но в литературе требовал предельной свободы от влюбленного диктата, когда тебя почти боготворят, но требуют соответствия чужим и чуждым правилам. Как скажет Баратынский в письме Плетневу (1831): “Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия”. Поручение – “веленье Божие”, а не партийное задание Рылеева: рассказать про последнюю русскую вольность во Пскове. Если путь к свободе начинается с отказа от свободы творчества, то на выходе мы не получим ничего. И в этом смысле Николай, несмотря на молодость, неопытность и неподготовленность к царской доле, оказался ближе и понятнее друзей по музе. Они предлагали капкан, а он предоставил просторную клетку.

3. С вервием на вые

В тот момент у Пушкина альтернативы не было: не ехать же обратно, к белошвейкам. Но выбранная им тактика не встретила понимания в обществе. Он будет обращаться к осужденным, публично демонстрировать поддержку “падшим”; есть версия поэта, историка и пушкиниста Андрея Чернова, что