Последний викинг. Сага о великом завоевателе Харальде III Суровом - Дон Холлуэй

Сочувствующие крестьяне тайно спрятали тело короля, но это не помешало людям приписывать ему чудодейственные свойства. Фермеры начали молиться Олаву и взывать к нему в трудную минуту. Чтобы положить конец слухам, через год после смерти короля Свен дал разрешение на эксгумацию его тела, что с его стороны было ошибкой, поскольку тело оказалось не только в идеальном состоянии, но было повторно захоронено за главным алтарем Нидаросского собора, который возвели на месте захоронения. Епископа Сигурда, поднявшего крестьян против Олава в Стикластадире, выдворили из страны. Занявший его место епископ Гримкель признал Олава святым, и умерший король стал мучеником и символом нового норвежского движения за независимость.

Одним из его лидеров стал не кто иной, как Кальв Арнасон, который, подобно Ториру Собаке, жалел о том, что бился на стороне Кнуда, хоть и не из нравственных соображений, как пишет Снорри:

Кнуд не сдержал ни одной данной Кальву клятвы – не дал ему титул ярла, не наградил высоким титулом в Норвегии, и хотя Кальв возглавил сражение против короля Олава, забрав у него и королевство, и жизнь, но не получил за это никакой награды. Он связался вновь со своими братьями Финном, Торбергом и Арни после того, как обнаружил, что его обманули, и братья возобновили семейные узы.

Летом 1034 года Кальв возглавлял делегацию в Киевскую Русь по тому пути, который проделал Харальд, – из Норвегии через Швецию. Согласно «Кругу земному», «они предложили сопровождать Магнуса, сына короля Олава Святого, по пути обратно в Норвегию и помочь ему восстановить наследие отца и править его землей».

В их планах напрочь отсутствовал Харальд Сигурдссон. Кальв, к тому времени уже дважды переметнувшийся с одной стороны на другую, искал того, кто был моложе – кем бы ему было легче управлять на королевском престоле. Ему не нужен был признанный лидер, к тому же питавший к нему неприязнь. Харальд, в отличие от юного Магнуса, был свидетелем предательства Кальва. В основе скандинавской системы правосудия лежала кровная месть, какой бы она ни была, однако любую попытку Харальда немедленно отомстить за своего брата пресек бы Ярослав, для которого Кальв был иностранным послом и союзником. Мнение Магнуса никого не интересовало. Его мать, бывшая рабыня Альфхильд, должно быть, ухватилась за эту возможность возвести сына на престол. Она встала на сторону Кальва. И Харальд был вынужден молча наблюдать со стороны, как страна, королевство и трон его погибшего брата уплывают от него.

А на чьей стороне была Елизавета? В патриархальных традициях общества русов чувства юной принцессы к Харальду и Магнусу не имели никакого значения, поэтому и не были нигде записаны. Однако к тому времени Харальд расценивал юную девушку как будущую жену и, согласно «Гнилой коже», обратился к Ярославу и Ингигерде, прося ее руки до того, как Альфхильд сделает то же самое от имени Магнуса: «Харальд попросил руки Елизаветы, делая акцент на своем исключительном происхождении и ссылаясь на то, что они лично убедились в его доблести». Ярослав ответил: «Это справедливое предложение и во многих отношениях кажется мне подходящим. Велика вероятность того, что твоя слава будет расти, однако сейчас у тебя нет средств на содержание такой высокородной девушки – у тебя нет земель».

Однако королева Ингигерда, сестра королевы Олава, Астрид (которая оставалась при дворе своей семьи в Швеции, возможно, со своей дочерью Ульвхильд), естественно, разделяла мнение сестры относительно низкого происхождения Альфхильд – бывшей рабыни и наложницы, и воспользовалась женским влиянием на своего мужа Ярослава. Он сказал Харальду: «Поскольку я ожидаю, что ты станешь великим, против я буду не всегда».

И вот Елизавета не была обещана ни Харальду, ни Магнусу. Несмотря на это, Харальд оставался сам по себе. Пойти против Кальва означало пойти против Магнуса.

Против Ярослава. И против Норвегии. Но пойти вместе с ними обратно домой означало присягнуть Магнусу на верность (поскольку если бы этого не попросил сам мальчик, то Кальв и Альфхильд, конечно же, потребовали бы), а соглашаясь жить бок о бок с убийцей брата, ему можно было попрощаться с мечтами сесть на норвежский престол, не совершив предательства.

В Киеве перспектив у Харальда тоже не было. Он поднялся так высоко, как мог, не заняв только трон. Он мог всю жизнь провести на службе у Ярослава и никогда не стать чем-то большим, чем прославленный телохранитель. Или он мог попытать счастья где-нибудь еще.

«После этого разговора, – говорится в “Гнилой коже” об отказе Ярослава, – Харальд решил ехать в чужие края».

Но куда?

V

Миклагард

Кто знает, о чем думал Харальд в августе 1034 года, когда, пройдя пороги нижнего Днепра, пересек Черное море, прошел узкий Босфорский пролив, и его корабль медленно приблизился к легендарному Константинополю? Nova Roma, Новый Рим; Basileuousa, Царица городов; Megalopolis, Великий город. Для русов это был Царьград, Город цезаря, для скандинавов – Миклагард, Большой город – источник легенд об Асгарде, Городе Богов. Это был бриллиант всего христианского мира, стоящий на пересечении континентов и морей, столица новой Римской империи, простиравшаяся от носка «итальянского сапога» до пустынь Святой земли.

Французский священник и летописец Фульхерий Шартрский проезжал Константинополь по дороге в Иерусалим во время Первого крестового похода, который состоялся через несколько десятилетий после того,