Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина
Господин Беньо, как и всегда, был очень любезен и мил. Разговор затем перешел на другие темы, в частности, на интриги бонапартистов, которые при дворе и в роялистских салонах было принято отрицать, но министра полиции они очень заботили. Под конец долгой беседы наедине он спросил меня: «Видитесь ли вы с вашей мачехой госпожой Диллон?» — «Конечно», — ответила я. «Так вот, — сказал он, — окажите ей услугу. Сообщите ей, что госпожа Бертран не нуждается в вышитых шляпках». Я хотела узнать подробнее, о чем речь, но он утверждал, что этого будет достаточно, и я ушла.
Назавтра я вместе с моими дочерьми поехала с визитом к своей мачехе. Она уже страдала от той болезни, которой предстояло унести ее три года спустя. Поговорив о вещах незначительных, я, уже вставая, тихо сказала ей: «Моя сестра не нуждается в вышитых шляпках». Она ахнула и воскликнула: «Люси, во имя неба, кто вам это сказал?» — «Господин Беньо», — отвечала я. Услышав это имя, она осела в своем кресле и тихим голосом сказала: «Ах! Все потеряно!»
Но нет, увы, ничего не было потеряно для заговорщиков, потому что кругом упорно не желали верить в заговор. В Тюильри, у министров, у госпожи де Дюрас, у герцогини д’Эскар роялисты состязались в том, кто лучше сумеет высмеять «дрожащих трусов», которые везде видели Наполеона. Кругом музицировали, танцевали, забавлялись, как школьники на каникулах. Как-то вечером в то время у госпожи де Дюрас были двое или трое генералов с женами в дорогих уборах, в их числе маршал Сульт и его супруга. Господин де Караман наклонился ко мне и сказал: «Вот, на вас смотрят глаза Богоматери Пилар». Действительно, ходили слухи, что два огромных бриллианта в серьгах супруги маршала были сняты с этого чудотворного изображения Богоматери, столь почитаемого в Испании. Несмотря на богатый убор, эта очень некрасивая дама выглядела маркитанткой.
Моя бедная Шарлотта имела несчастье потерять свою маленькую дочь, после того как в восемь месяцев перестала ее кормить. У девочки резались зубы, и она сгорела за два дня. Она умерла на моих руках, и я оплакивала ее, как если бы это было мое собственное дитя. Горе матери еще более усиливало мою печаль. Я пыталась развлечь мою бедную Шарлотту, отвезя ее на весь следующий день к госпоже д’Энен, пока Юмбер занимался печальными делами похорон несчастного милого ребенка, о котором мы все скорбели.
В тот самый момент, когда мы были у госпожи д’Энен и к нам туда приехал Юмбер, прибежала моя горничная в сильном смятении и сообщила, что ему надо возвращаться домой, потому что его там ждут. Шарлотта услышала, хотя горничная говорила очень тихо, что речь шла о господине де Лидекерке, приехавшем из Вены курьером. Оба, и брат, и сестра, были охвачены страхом, не случилось ли чего с их отцом. Они бросились во двор, вскочили в кабриолет Юмбера и уехали до того, как я успела понять, что происходит.
Благодарение Богу, их предчувствия не оправдались. Мой муж пребывал в добром здравии, а наш зять Огюст был просто послан с депешами в качестве экстраординарного курьера, которого отправляли из Вены каждую неделю. Через два дня ему надо было ехать обратно, и он спешил обнять свою жену. Отчаяние Шарлотты, потерявшей свое дитя, навело меня на мысль отправить ее с мужем в Вену. Поскольку ее отец нежно ее любил, ее присутствие там стало бы и для него невыразимым счастьем. У меня был отличный дорожный экипаж. Я озаботилась покупкой и упаковкой всего необходимого, чтобы у моей дочери были элегантные туалеты для празднеств предстоящего конгресса. Вдобавок я предоставила в ее распоряжение свою горничную, особу очень умелую. Она была полностью снаряжена. Благодаря моей обычной деловитости, как только решения были приняты, через день моя дочь была готова отправиться в путь. Она сразу же уехала в Вену со своим мужем, который вез депеши от господина де Талейрана, еще остававшегося в Париже.
Я осталась одна со своей юной Сесиль, которой тогда было пятнадцать лет, и двумя сыновьями, Юмбером и Эймаром. Этого последнего я чуть было не лишилась вскоре из-за плеврита, вызванного небрежением хозяина его пансиона. Я навещала Эймара дважды в неделю, по воскресеньям и четвергам. В один из этих дней, в конце ноября, когда я пришла, мне сообщили, что он простужен. Я сразу забеспокоилась, и тут меня повели в лазарет. Он представлял собой скверную комнату в нижнем этаже, со стороны двора, с окном на северную сторону. Я пришла в совершенный ужас, увидев открытыми и дверь, и окно, под тем предлогом, как мне сказали, что там «дымит печка». Своего сына я нашла в сильной лихорадке, и симптомы чрезвычайно меня встревожили. Я затребовала врача этого заведения. Он должен был прийти только назавтра. Услышав это, я без промедления села в экипаж и поехала за своим врачом Овити. Он жил на улице Дюфо, довольно далеко от улицы Нотр-Дам-дю-Шан. К счастью, я его встретила; хотя он сам был в большом беспокойстве из-за состояния здоровья своей молодой жены, он все же решил поехать со мной.
Прошло более двух часов, пока мы добрались обратно в пансион. Состояние Эймара еще ухудшилось. Овити, возмущенный тем, что его поместили в такой скверной комнате, сказал мне: «Мадам, если вы желаете сохранить своего ребенка, его надо увезти отсюда». С этими словами, завернув его в одеяло, он сам отнес его в экипаж, я села с ними, и мы его привезли ко мне. Несколько дней ему делалось все хуже и хуже. Овити приходил трижды в день. На шестой день он обратился за консультацией к своему отцу и к господину Галле, знаменитому тогдашнему врачу. Они сказали моему сыну Юмберу, что надо подготовить меня к утрате его брата и что тот «не переживет ночь». После чего они получили каждый по наполеондору за этот вердикт и удалились, чтобы больше не возвращаться.
Овити, однако, не опускал руки. Он послал за жилетом из шпанских мух к аптекарю, единственному в Париже, который такие делал. Этот жилет надели на маленькое, уже исхудавшее тело моего восьмилетнего ребенка, и он оказался укрыт им полностью, за исключением рук. Каждые пятнадцать
